Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Травин Дмитрий Яковлевич (читать книги регистрация txt, fb2) 📗
В эти события мы сейчас погрузимся, но, прежде чем вы начнете читать, я хочу вновь обратить внимание на три принципиальных методологических положения, о которых подробно сказал в книге «Почему Россия отстала?» [16]. Во-первых, мы глубоко уходим в историю, поскольку у любой страны существует зависимость от исторического пути. Она неочевидна, но серьезный анализ сложной системы связей прошлого с настоящим может помочь эту зависимость обнаружить. Во-вторых, понять причины нашей отсталости мы можем, лишь поняв причины успеха других стран, а потому я вписываю Россию в общеевропейскую картину. Нельзя сравнивать Московию XV столетия с Европой XXI в.: надо понимать, каким был Запад в старые времена и почему изменился. В-третьих, следует отказаться от популярных в нашей стране представлений, будто существует единый Запад. На самом деле он разный, у каждой страны есть своя специфика, как и у России.
Ко всему этому я добавлю еще два методологических положения, очень важных именно для «Русской ловушки» [17].
Во-первых, отсталость – это в известном смысле нормальное состояние. В отсталом обществе человеку очень трудно представить себе, что можно жить иначе, чем жили веками отцы, деды, прадеды… Трудно представить себе, что можно хоть чем-то выделиться из общей массы. Трудно представить себе какую-то иную перспективу жизни, чем та, которая утвердилась за века. Даже если кто-то вдруг выделяется из общей массы и начинает стремиться к другому уровню или даже образу жизни, он оказывается в сложном положении. Общество, к которому этот человек принадлежит, вряд ли будет довольно таким умником. Его постараются в той или иной форме унять. Либо воздействуя силой, либо изолируя от коллектива и обрекая на сложное одинокое существование. Мало кому по силам идти в одиночку против коллектива. Поэтому нормальным поведением для традиционного общества становятся консерватизм и конформизм. Тем не менее перемены все же происходят. Случается это тогда, когда наше общество вдруг начинает видеть иные образцы и понимает, что они привлекательны. Если в изоляции консерватизм и конформизм доминируют, то при контактах с успешными соседями у некоторых людей возникает представление, что можно попытаться жить иначе. Скорее всего, таких людей поначалу будет меньшинство. Ведь, как ни парадоксально это звучит, надо быть очень сильным человеком, чтобы поддаться соблазну. Надо решиться поставить свои личные желания и амбиции выше страха отделиться от коллектива и подвергнуться наказанию. Надо взять на себя существенный риск утраты спокойствия и привычного благосостояния ради сомнительных шансов обрести что-то такое привлекательное, что ты подсмотрел у соседей. Влияние на нас опыта стран-соседей можно назвать демонстрационным эффектом. В этой книге будет подробно рассказано о том, как он сработал в России, и о том, почему он оказал влияние на нашу страну в одних сферах, но почти не оказал в других.
Во-вторых, рассматривая демонстрационный эффект, не стоит считать дураками всех тех, кто упорно не поддается соблазнам. У «дураков» есть своя правда. Рациональное заимствование чужого опыта может сделать страну сильнее, скажем, в военном плане, но привести к утрате традиционных ценностей, которыми дорожат миллионы людей. Приверженность истинной вере для них может быть важнее как роста благосостояния, так и укрепления обороноспособности страны. Или, наверное, точнее было бы говорить о столь большой важности религиозных вопросов для людей той эпохи, о которой идет речь в этой книге, что всякое рациональное сравнение плюсов и минусов заимствований оказывается чуждо их сознанию. Наверное, читателю, желающему разобраться в причинах российской отсталости, интереснее проблемы православного консерватизма, но я здесь буду много говорить и о консерватизме католическом, стараясь показать, с каким невероятным трудом происходят перемены в любом меняющемся обществе.
Интерлюдия 1.
Парадокс Бартоломео Коллеони
В старой Венеции, где-то в лабиринте ее прохладных, извилистых каналов и мрачных, каменных, залитых жарким солнцем площадей, стоит храм Святых Джованни и Паоло – проще говоря, Сан-Дзаниполо, как называют его местные уроженцы. Старая готическая церковь Доминиканского ордена превратилась со временем в усыпальницу большого числа дожей. Вдоль стен выстроились надгробия, под которыми вот уже пять-шесть столетий спят вечным сном те, кто правил когда-то Венецией, закладывал основы ее торгового могущества и покровительствовал бурно расцветающим искусствам.
В стенах Сан-Дзаниполо есть что-то такое, что редко удерживается в атмосфере нашего современного, суматошного существования. Мало найдется в Европе мест, где столь же явно веет духом уходящего мира, уходящей славы, уходящей культуры. В Лондоне среди захоронений Вестминстера слишком много туристической суеты, а на окраине Парижа под древними камнями Сен-Дени, куда туристы довольно редко заглядывают, уже давно никто не спит: «великая» революция вытряхнула из могил старые скелеты, несмотря на все былое величие их обладателей. Пожалуй, лишь краковский Вавель да, может, еще Риддархольмен в Стокгольме сравнил бы я по формируемой ими мистической атмосфере с венецианским храмом.
Остроконечные готические формы XIV–XV вв. чередуются в некрополе Сан-Дзаниполо с правильными ренессансными конструкциями XVI столетия. Каждый усопший дож получал там скульптурное обрамление в соответствии со своей эпохой. Каждое надгробие становилось памятником старой венецианской культуры. Каждый монумент оказывался строго индивидуален – наверное, даже более индивидуален, нежели тот правитель, в память о ком он сооружался. Дожи не жалели средств на себя любимых. Но вот ведь парадокс: как бы ни были пышны и величественны захоронения, память о главах венецианского государства хранилась исключительно внутри стен старых городских церквей. Да еще на портретах во Дворце дожей. Но не на площадях города, не в виде памятников героям, не в виде тех монументов, которые каждый день наблюдают спешащие по своим делам горожане и неторопливо изучающие Венецию гости. Где бы ни был захоронен дож, какие бы подвиги он ни совершил при жизни, как ни был бы славен и богат его род, на «свидание» с покойником надо приходить в храм. Мертвые спят в гробницах, живые правят миром. Старый венецианский мир коренным образом в этом смысле отличается от мира столиц нового времени – Лондона, Петербурга, Стокгольма, Вашингтона, где множество пышных монументов разбросано по городским площадям, дабы увековечить память монархов и генералов, проливших свою, а по большей части чужую, кровь ради возвеличивания отечества. Впрочем, есть в Венеции одно важное исключение. И находится оно, что интересно, как раз на той площади, которая распростерлась у стен Сан-Дзаниполо. Это известный конный памятник кондотьеру Бартоломео Коллеони работы великого флорентийца Андреа Верроккьо. Гробница кондотьера находится весьма далеко от Венеции, в скромном североитальянском городке Бергамо, где сей грозный муж появился на свет и где предпочел быть захороненным. А город каналов воздвиг в честь Коллеони монумент, какого не удостоил ни одного из своих дожей [18].
Для Венеции такого рода решение было в конце XV столетия совершенно новаторским, не укладывающимся в сложившуюся за многие века традицию. Но если взглянуть на то, что происходило в других североитальянских городах, можно заметить очевидное зарождение новой тенденции.
В соседней с Венецией Падуе еще в середине XV столетия Донателло – другой великий флорентиец – возвел на площади перед базиликой Святого Антония конную статую кондотьера Эразмо да Нарни по прозвищу Гаттамелата. В самой Флоренции хотя и не появились конные статуи кондотьеров, однако в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре есть знаменитая фреска Паоло Уччелло (первая половина XV в.), изображающая не существующий в действительности монумент Джону Хоквуду, который, как ясно из его имени, не был ни флорентийцем, ни даже итальянцем по своему происхождению. Фреска эта – одна из доминант внутреннего пространства собора. А англичанин Хоквуд – не кто иной, как кондотьер, находившийся некоторое время на службе Флоренции. Теперь перенесемся в Сиену. Здесь на стене одной из роскошно декорированных зал Палаццо Публико сохранилось фресковое изображение кондотьера Гвидориччо да Фольяно работы самого Симоне Мартини. Оно относится даже к первой половине XIV столетия, т.е. к тому времени, когда новые культурные тренды, закладывавшиеся ренессансным духом возвеличивания отдельного человека, еще толком не проявились в Италии. Ну и наконец можно вспомнить об одном из неосуществившихся проектов Леонардо да Винчи – конной статуе кондотьера Франческо Сфорца, ставшего к концу своей жизни правителем Милана. Глиняная модель памятника стояла во дворе Кастелло Сфорцеско к тому времени, когда Милан оккупировали французы (конец XV в.). Солдаты, упражнявшиеся в стрельбе, выбрали для развлечения это творение Леонардо, и оно вскоре перестало существовать. Однако тот факт, что Франческо Сфорца – самый знаменитый кондотьер Италии – должен был получить памятник в центре Милана, вполне укладывается в тенденцию, которую мы назовем парадоксом Коллеони. Значение кондотьеров в какой-то момент оказывается для Северной Италии столь велико, что оно явно затмевает значение потомственной аристократии и избранных демократическим образом правителей.
