Господин следователь. Книга 14 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич (хорошие книги бесплатные полностью .txt, .fb2) 📗
— В плен во время разведки попал? Ранило, товарищи убитым сочли, бросили?
— Нет, — помотал головой Кокарев. — Под Никополем, в дневном бою дело было, мы с турецкой кавалерией схлестнулись, в каре построиться не успели, турки нас и смяли. Те, кто жив был — убежали, а мертвые да раненые в поле остались. Турки живых, кто на своих ногах был, в плен погнали. Меня сшибло, мордой ударился, без памяти был. Очухался, а меня уже сапогом под ребра пинают, руки веревкой крутят.
— А раненых?
— Раненых, что тяжелые, знамо дело, добили, — равнодушно сказал Кокарев. — Мы ведь тоже, иной раз, тоже турецких раненых добивали, если в горячке боя.
— А дальше что?
— В плену был, в зиндане сидел — сначала в Болгарии, потом в туретчину погнали. И там сидел, а потом, как война закончилась, на работу определили. Крестьянствовал на бея, спину гнул. Потом на турчанке женился. Вот и все.
— Ислам когда принял? — поинтересовался я.
— Не принимал я ислама, истинный крест! Веру свою христианскую блюду!
— Федор, ты меня за дурачка не считай, — усмехнулся я. — Если женился на турчанке, точно, что веру тебе пришлось менять. А проверить — мусульманин ты или нет, сам знаешь — очень просто. Городовых позову, из штанов тебя вытряхнут, и посмотрим.
Верно, мои слова слегка взбесили задержанного и он заорал:
— Да, принял ислам. Только не тебе меня судить, ваше высокоблагородие! Знал бы ты, каково это в зиндане сидеть, когда жрать нечего, а турки хлебные корки бросают, да огрызки всякие, да посмеиваются — мол, видишь руски, каково к тебе твой царь относится? Помогает тебе твой бог? А согласишься веру принять — сразу и выпустим. Знаешь, что такое зиндан?
На крик в допросную заглянул озабоченный Казначеев — типа, не бьют ли следователя? Улыбнувшись Александру Алексеевичу, сделал жест — дескать, все в порядке. Подождав, пока подследственный успокоится, пожал плечами:
— Так я вас и не сужу. Меня там не было, не знаю, как сам бы себя повел, для протокола спрашиваю. И что такое зиндан — тоже знаю. Яма в земле, сверху решетка лежит.
Самое интересное, что за отход от православия и переход в ислам, Кокареву, скорее всего, ничего не будет. Официально, по документам, он числится православным, да и сам это подтверждает. А то, что изменив одной вере, изменил и второй — этот вопрос нужно задавать иерею. А я…
А я вчера специально смотрел главную книгу следователя — Уложение о наказаниях, раздел «О преступлениях против веры». Обещают к концу года прислать подкорректированное и отредактированное «Уложение», но пока у нас действует старое.
Так вот, согласно закона, «За отвлечении, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет». То есть — должны наказывать турок, которые Кокарева в свою веру обратили. Но это, как сами понимаете, нелепость.
Привлечь к ответственности человека, сменившего веру в силу определенных жизненных обстоятельств — плен, угрозы и прочее, невозможно. Поэтому, вынесу-ка я специальное постановление, по которому эпизод перехода в ислам передается на рассмотрение матушки-церкви, копию переправлю в Святейший Синод, и пусть священник, окормляющий Дом предварительного заключения на Шпалерной, проводит беседы с задержанным, возвращает его в лоно православной церкви. Может, Кокарева даже крестить придется? Ну, тут я не знаю.
— Значит, принял ислам… Сколько вас в зиндане сидело?
— Человек двадцать, может и больше. Не считал. У нас там каждый день помирал кто-то, а на его место другой заступал.
— А сколько ислам приняло?
— Двое.
Двое… Не знаю, много это или мало, но определенный процент пленных русских солдат ислам принимало. И в двадцатом веке такое было, и в девятнадцатом.
— Какое имя дали?
— Фахраддином крестили… то есть, нарекли.
Фахраддин Егорович, значит? Нет, не звучит.
— Против своих воевал?
— Да ни в жизнь. Да и когда воевать-то было? Полгода в плену, потом на Атиф-бея работал.
Задать вопрос — а если бы предложили, против русских воевать, пошел бы? Глупый вопрос. Это все равно, что задаваться вопросом — а пошел бы генерал Кутепов служить Гитлеру, если бы дожил? Может и пошел бы, а может, стал бы гером Сопротивления.
Во время присоединения Бухарского и Хивинского ханств, бывало такое, что русские, принявшие мусульманскую веру, переходили на строну противника, и воевали со своими вчерашними братьями. А кое-кто, вроде Осман-бека, ранее именовавшимся Александром Яковлевым, урядником из казачьего войска, сделал приличную карьеру, возглавив трехтысячный отряд. Не помню, какое он звание получил у хана, но если по-нашему, не меньше полковника.
Ладно, такой вопрос задавать не стану, смысла нет.
— Значит, работал на бея, потом женился?
— Женился, — кивнул Федор — Фахраддин. — У Атиф-бея на бахче сторож жил, Альтан-баба, у него дочка. Тоненькая, беленькая вся из себя. Бейзой звали. Славная девчушка, но замуж ее никто не брал.
— Бесприданница?
— И это тоже, а еще у нее один глаз слепой был — наткнулась на палку, глаз и ослеп. Кто такую замуж возьмет? А я решил, что по мне, так и такая сойдет. Женился, Атиф-бей нам лачугу выделил, крышу поменяли, двое мальчишек родились.
Кокарев замолк, собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал. Но видя, что человек начал замыкаться в себе, слегка подтолкнул:
— И как жилось в Турции? Сытно?
— Какое там сытно, — скривился бывший солдат. — Бедность там, похуже, чем у мужиков наших. Лепешки с луком, да каша. Лучше, чем в зиндане, но хуже, чем на службе. Сыр иной раз. Мясо — если только соседи позовут, где свое взять? Простоквашу пей — так поди, найди-ка ее, если своей коровы нет. Ни водки, ни вина нельзя. А еще работать пришлось. Я же до службы в типографии служил, должен был наборщиком стать, а тут такое… И в поле, с кетменем, и конюшни у Атиф-бея чистил, нанимался лук собирать, а жена виноград. Но дети, жена, вроде, а вместе, со всем управиться можно. Язык начал понимать, стали меня нанимать на базаре сидеть, с товарами, вроде приказчика. Полегче стало, посытней.
Федор — Фахраддин опять замолк, а потом продолжил:
— Ну, а потом оспа пришла, — продолжил бывший унтер. — У меня-то на службе прививка была, а у моих-то… Почти вся деревня от оспы померла, а кое-кто посчитал, что я виноват. Мол — пусть и правоверный, но все равно, чужак. Не били, камнями не бросались, но смотрели косо. А что тут поделать? Своих схоронил, да и пошел я, куда глаза глядят.
— Так уж — куда глаза глядят?
— Так, а куда глядят? В Россию, куда мне еще? Дошел до Константинополя, в порт пришел. Узнал, что там русский корабль стоит, пошел капитана искать. Капитана не нашел, но моряков нашел. Сказал, что свой я, из плена иду. Корабль военный, посторонним на нем не положено быть, но пожалели, в трюме спрятали. Всю дорогу до Одессы кормили, даже ведро за мной выносили.
— А в Одесе что?
— А в Одессе меня отай выгрузили, в порту местечко нашли, потом на вокзал железнодорожный отвели. Там тоже сказал, что из плена домой возвращаюсь. Прямого-то поезда до Киева не было, с пересадками ехал, но кондуктора меня из рук в руки передавали, так до Москвы довезли, а там и до Питера недалеко.
— Приехал, что дальше?
— А дальше пошел на квартиру отца, соседи сказали, что помер он года четыре назад. Могилка я знаю где — рядом с матушкиной. Адрес Антона назвали, брата нашел.
— Брат обрадовался?
— Да кто его знает? Может, обрадовался, а может и нет. Отцу обо мне похоронку прислали, живого отпели. Первое время у Антона жил, потом городовой явился — мол, кто таков? Почему без прописки живет? А где вид на жительство? Брату сказали — мол, в кутузку мы твоего брата не посадим, раз такое дело — в плену был, уважаем, сами служили, но пусть в военное министерство обращается.
