Кто убийца? - Грин Анна (список книг TXT, FB2) 📗
По-видимому, это был своего рода расчет на эффект, который и был действительно произведен. Шепот в зале затих, все как будто стали вести себя сдержаннее, почувствовав невольное уважение к ней. Я вздохнул с некоторым облегчением, и впечатление, произведенное на меня только что происшедшей наверху сценой, начало было сглаживаться; но удивленный взгляд, который Мэри бросила на свою кузину, снова смутил меня.
Опасаясь, чтобы это удивление не возбудило подозрения в присутствовавших, я уже хотел дотронуться до руки мисс Мэри и напомнить ей, что она должна лучше владеть собой, как вдруг услышал, что ее вызывают для допроса.
Трудно представить себе ужас, наполнивший мою душу в эту минуту. На лице ее было теперь мягкое и серьезное выражение, но я не мог забыть, какова она была в своем гневе. Неужели она и здесь явится в роли обвинительницы? Неужели она так же сильно ненавидела свою кузину, как и не доверяла ей? Решится ли она повторить здесь, в зале, в присутствии всех этих лиц, то, что она высказала наверху в лицо своей кузине? На лице ее я не мог ничего прочесть, и я снова взглянул на Элеонору. Она находилась в таком же взволнованном и тревожном состоянии, как и я, что мне казалось совершенно естественным. При первых словах своей кузины она вздрогнула и откинулась назад, так что лицо ее было скрыто от меня, и я видел только ее бледные дрожащие руки.
Показание Мэри Левенворт было коротко. После нескольких вопросов относительно ее самой и ее положения в семье ее попросили рассказать, что она знала об убийстве и при каких обстоятельствах ее кузина и прислуга сообщили ей о нем.
Она подняла свою прелестную, гордую головку и тихим голосом промолвила:
– Сама я не знаю ничего, что могло бы касаться убийства моего дорогого дяди, – все я узнала только от других.
Сердце мое замерло от радости, огромная тяжесть спала с него. На лице Элеоноры – она переменила позу и я опять мог его видеть – тоже как будто блеснул луч надежды: оно вспыхнуло, потом снова побледнело.
– Как ни странно это вам может показаться, – продолжала Мэри с тем же серьезным видом, – но я еще не входила в комнату, где произошел весь этот ужас. Я не могла пересилить себя, чтобы взглянуть на дорогого покойника; но Элеонора была там, и она может сказать вам…
– Мы потом допросим мисс Элеонору, – ласково заметил ей коронер, на которого красота и обаяние девушки, по-видимому, произвели такое же впечатление, как и на остальных. – Мы хотим только знать, что вы видели сами? Вы говорите, что вам ничего не известно относительно того, что произошло в той комнате после обнаружения страшного преступления?
– Нет, ничего.
– А что произошло в передней?
– В передней ничего не произошло, – ответила она спокойно.
– Не проходила ли через переднюю прислуга, а также ваша кузина после того как она оправилась от обморока?
Глаза Мэри раскрылись шире, как бы от удивления.
– Но ведь в этом ничего не было особенного! – сказала она.
– Но вы, может быть, помните, как ваша кузина вошла в переднюю из библиотеки?
– Конечно.
– У нее в руках была бумага?
– Бумага? – спросила Мэри задумчиво и, обернувшись к кузине, проговорила: У тебя была бумага в руках, Элеонора?
Настала минута напряженного внимания и интереса. Элеонора, заметно вздрогнувшая при слове «бумага», при этом наивном вопросе поднялась с места и хотела что-то сказать, но коронер решительно поднял руку в знак того, что она должна молчать, и сказал:
– Мы допросим вашу кузину потом, а теперь говорите, что вы видели сами. Элеонора опустилась снова в кресло, на щеках ее горели яркие пятна; в зале раздался негодующий шепот – большинство гораздо более думало о том, как бы удовлетворить свое любопытство, и вовсе не интересовалось тем, ведется ли следствие по всем правилам.
Когда наконец в зале опять установилась тишина, коронер повторил свой вопрос:
– Скажите, пожалуйста, видели вы что что-нибудь в руках вашей кузины?
– Я? Нет… ничего не видела.
Когда ее стали допрашивать относительно событий, предшествовавших этой ночи, она тоже не могла сказать ничего нового. Она только заметила, что дядя ее казался менее разговорчивым за обедом, чем всегда, но это могло случиться вследствие легкого нездоровья или он мог быть озабочен каким-нибудь делом, входящим в круг его обычных занятий. После этого она уже его не видала.
– Не знаете ли вы, не было ли врагов у вашего дяди? Не держал ли он дома каких-нибудь ценных бумаг и денег?
На эти вопросы она ответила тоже отрицательно.
– Не был ли кто-нибудь посторонний у вашего дяди за последние дни или не получил ли он каких-нибудь писем, которые могли бы пролить свет на эту тайну?
Мисс Мэри несколько замялась и сказала:
– Насколько я знаю – нет.
Она украдкой взглянула на Элеонору и, по-видимому, прочла нечто успокоительное на ее лице, так как поспешила добавить:
– Мне кажется, я могу сказать это даже с уверенностью, так как дядя всегда сообщал мне, если случалось что-нибудь важное.
Когда ее спросили про Джэн, она высказалась о ней с самой хорошей стороны; она не имела никакого понятия о том, по какой причине та исчезла, и не могла себе представить, чтобы между этим исчезновением и преступлением могла быть какая-нибудь связь. Насколько ей известно, у Джэн не было любовника, и она не принимала у себя гостей. На вопрос, видела ли она когда-нибудь револьвер покойного, она ответила, что видела его один раз в тот день, когда он был куплен. Надзор за комнатами дяди лежал, главным образом, на обязанности Элеоноры, – она в это мало входила.
Я заметил, что при этих словах Элеонора внимательно взглянула на говорившую. Один из присяжных обратился к Мэри с вопросом:
– У вашего дяди было написано завещание?
Все с любопытством прислушивались к тому, какой ответ на это даст молодая девушка; в ней как будто в первую минуту заговорила оскорбленная гордость, но тотчас же она овладела собой и спокойно ответила:
– Да, у дяди было завещание.
– Только одно?
– Я слышала только об одном.
– Вам известно его содержание?
– Он не делал тайны из своих намерений.
– Может быть, вы можете мне сказать, кому, благодаря этому завещанию, была бы выгоднее всего смерть покойного?
Грубость подобного вопроса была настолько велика, что все бывшие в зале открыто выразили свое негодование.
Мисс Мэри, однако, гордо выпрямилась, спокойно взглянула в лицо говорившего и ответила:
– Кто больше всего потерял от этой смерти, я вам могу сказать: это две девочки, которых он спас от голода и нищеты и взял под свое покровительство и которые, когда выросли, по-прежнему находили у него кров и добрый совет. Для них смерть его является такой потерей, сравнительно с которой все остальные не могут иметь никакого значения. Этот исполненный благородства ответ так пристыдил присяжного, поставившего свой неуместный вопрос, что он тотчас же поспешил стушеваться.
Тогда на его место выступил другой и, вежливо поклонившись, спросил:
– Скажите, нет ли у вас какого-нибудь, хотя бы еще не вполне определившегося, подозрения, что виновником смерти дяди может быть кто-либо из известных вам лиц?
Это был ужасный момент не только для меня, но и для другой особы.
Мэри Левенворт совершенно спокойно и уверенно посмотрела в лицо вопрошавшему и громко заявила:
– Нет, я никого не подозреваю! Убийца моего дяди не только мне не известен, но я даже не могу себе представить, кто бы это мог быть.
Все почувствовали заметное облегчение. Допрос Мэри Левенворт кончился, очередь теперь была за Элеонорой.
VIII
Вещественные доказательства
Общее внимание достигло наивысшего напряжения. Всем казалось, что сейчас приподнимется завеса, скрывавшая роковую тайну, и станет ясно, кто совершил гнусное убийство. Мне хотелось бежать отсюда как можно дальше, чтобы ничего не видеть, не слышать.
Не оттого, чтобы я боялся, что Элеонора выдает себя, – нет, за нее я был спокоен: она, видимо, совершенно владела собой и подобной неожиданности опасаться было нечего. Но что, если подозрение ее кузины родилось не благодаря ее ненависти к ней, если оно было основано на неопровержимых фактах? Не больно ли мне будет смотреть, как эта с виду такая невинная и гордая девушка представляется и лжет всем в лицо?
