Храмы веселья - Аткинсон Кейт (книги бесплатно без txt, fb2) 📗
Фреду часто награждали нестройными аплодисментами, никак не относящимися к «Вязке», – скорее всего, за то, что она лучилась обещанием: обещанием будущего, которое непременно окажется лучше прошлого. В глазах публики это ее освящало. Если бы они могли урвать себе частичку ее, наподобие святых мощей, – фалангу пальца, прядь волос, да хоть помпон, – они бы так и сделали.
Ванда была высокая и костлявая, с волосами цвета имбирного печенья. Гламурная, хоть и видавшая виды, она всегда благоухала «Хабанитой» от Молинар, сшибая с ног при близком контакте. Она даже мазала этими духами свои сигареты «Сарони», которые курила не переставая и от которых ее голос с тисдейлским выговором становился «по-вороньи хриплым», как любил повторять Дункан. Ванда вечно предлагала сигарету Фреде («Давай, побалуй себя, детка») и всегда заранее возвещала о своем появлении надрывным влажным кашлем.
Дункан до войны «топтал театральные подмостки» и однажды делил сцену с инженю Эдит Эванс в «Хеймаркете» – «пеплумы и всякое барахло», пренебрежительно говорил он. Вся эта фраза была непостижима для Фреды, но она впитывала знание неким осмосом, и то, что озадачивало сегодня, часто прояснялось на следующий день. Ей казалось, что слово «пеплум» звучит таинственно и благородно.
Дункан демонстрировал пуловеры, кардиганы и жилеты, многие с замысловатыми узорами «фэр-айл», часто с аксессуаром в виде незажженной трубки для придания мужественности. Даже в юном возрасте Фреда понимала, что мужественность не входит в число качеств, к которым Дункан стремился. У него был забавный выговор – «пшютый ливерпульский», по словам Ванды, – который Фреде очень нравился, и она немало времени проводила, пытаясь ему подражать.
Ванда тоже была опытной артисткой, в свое время выступала в мюзик-холлах ассистенткой фокусника и ежевечерне левитировала.
– Это не по правде, миленькая, – сказала она Фреде, когда та восхитилась. – Это трюк.
Но ведь трюк – это даже лучше, чем по правде!
Ванда дефилировала в «женских модных вещах» – термин, по ее присловью, скрывающий «грехов множество», – от болеро до платьев-свитеров и степенных кардиганов. Младенцам и малышам не повезло, хотя Ванда иногда выходила с большой куклой в полном дневном обмундировании. Кукла таинственным образом появлялась ниоткуда – в чемодан Адели она точно никак не влезла бы. Ее звали Дороти. «Самое близкое к материнству, что мне светит», – говорила Ванда (скорее радостно, чем печально), поправляя ленты на чепчике неодушевленной Дороти.
В отличие от матери, с каждым месяцем все более разболтанной, Фреда была на удивление чистоплотным и аккуратным ребенком («Крохоборка», – говорил Дункан). Каждый вечер перед сном Фреда накручивала волосы на тряпочки-папильотки и натирала веснушки содой – кто-то однажды сказал ей, что от этого они побледнеют. Перед тем как лечь в постель (часто – общую с Вандой), Фреда складывала всю одежду пирамидкой на стуле – от юбки внизу до трусиков наверху, венчая эту конструкцию носками, – чтобы утром разобрать пирамидку в обратном порядке.
– Ну какая ты молодец! – восхищалась Ванда.
Они делили комнату в многочисленных пансионах. Ванда, как и мать Фреды, была неряхой: одежда брошена где попало, повсюду рассыпана пудра. Фреда не осуждала. Она перенимала науку быть женщиной. Приходится брать, где дают, как сказал бы Дункан.
Фреда и в упаковке чемоданов была мастерица, могла впихнуть в свой маленький вдвое больше, чем Ванда в свой большой. Иногда она и за Ванду собирала вещи. Все дело в том, как сложить. Как в геометрии, говорил Дункан. Познания Фреды в геометрии, да и в любой другой области математики, были плачевны. Порой она думала, что ей стоило бы чаще ходить в школу.
– Не переживай, миленькая, если ты хочешь быть танцовщицей, тебе достаточно считать до восьми, – говорила Ванда.
У Ванды была шуба, по ее словам – подарок поклонника, сшитый из шкурок тридцати шести горностаев. Шуба напоминала огромное снежное облако, и Фреда частенько засыпала на меховом плече Ванды в очередном вагоне поезда. Дункан утверждал, что шуба из кроликов, а не из горностаев. Фреда понятия не имела, что такое горностай. Какое-то животное, это она знала, но ее знакомство с животным миром было весьма ограниченным. У нее никогда не было даже канарейки, она сроду не бывала ни на ферме, ни в зоопарке. Коровы и овцы играли роль украшений в северном пейзаже, проносящемся за окном поезда. Теперь Фреда стыдилась своего былого невежества, но когда-то ее страшно потрясло объяснение Ванды, что «Вязка» берет начало от овец.
По вечерам в пансионах Дункан доставал из чемодана бутылку. Он всегда возил в чемодане бутылку. И всегда предлагал Фреде «хлебнуть». Она неизменно отказывалась. Попробовала однажды, и ее чуть не вывернуло наизнанку.
– Старый флотский ром, – говорил Дункан. – От него краска с линкора слезет. Там я к нему и пристрастился, в старом добром королевском флоте.
Ванда (предпочитавшая портвейн) при этом иногда странно похабно ухмылялась и говорила:
– А расскажи-ка нам про войну, Дункан.
И тот смеялся в ответ:
– Так и расскажу, выкуси!
Но потом принимался повествовать, как пошел ко дну вместе с кораблем его величества «Неустрашимый» в пятнадцатом году в проливе Ла-Манш, а потом «выскочил обратно как пробка». Что в этом похабного, удивлялась Фреда. Она решила, что история с пробкой – это какая-то шутка или фокус. Дункан редко упоминал о примерно пятистах моряках, которые не выскочили обратно вместе с ним. Война была частью истории, а история Фреду не интересовала, ведь она в ней не участвовала. Она жила в ритме настоящего и жаждала будущего.
Ванда «утратила спутника жизни» в начале войны. Фреда решила, что он погиб на фронте, но Дункан сказал, что он сбежал в Барнсли с барменшей.
– Аллитерационный адюльтер, – прокомментировал он.
– Ученое слово, – отозвалась Ванда.
– Это ты про какое? – спросил Дункан.
В такие душевные вечера в пансионах, иногда перед шипящим газовым камином в «общей гостиной», а чаще в комнатушке Ванды и Фреды Дункан учил Фреду играть в карты, разложив колоду на покрывале. Еще он учил ее плутовать, что было даже лучше, – «холодная раскладка», «третья карта» и многие другие «фокусы», как он их называл. У нее явно был талант.
– Ловкие пальчики, – одобрительно говорил Дункан.
Он называл Фреду «прозорливой». Она думала, это что-то, связанное с озорством. Они играли на спички. К моменту, когда их пути разошлись в последний раз, Дункан был по уши в долгу у Фреды. Он сказал, что ему придется ограбить один из складов Крюгера, чтобы с ней расплатиться. И объяснил, что Крюгер – Спичечный Король. Фреда задумалась: если она выйдет за Спичечного Короля, станет ли Спичечной Королевой?
Ванда тоже мастерски владела картами, научилась всяким трюкам за время работы ассистенткой фокусника. Она охотно объясняла Фреде, как распилить кого-нибудь пополам (обычно женщину) и как устроить исчезновение (тоже обычно женщины). Очень полезные знания, по мнению Фреды.
– Отвод глаз, – говорила Ванда. – Вот в чем секрет.
Ванда охотно выдавала тайны общества волшебников («Наверное, за это полагается смертная казнь», – весело говорила она), но и под страхом смерти не выдала бы свой возраст. («Дама имеет на это право».)
– Двадцать пять, – строила догадки Фреда, но лишь за глаза.
– Умножь на два и отними десять, – говорил Дункан.
А где же была мать Фреды все это время? Чаще всего брела, пошатываясь, в «Ко-оп» с кувшином и возвращалась с ним же, полным хереса, «выдержанного в дереве». Звучит изысканно, а на деле просто бочка с краником в подсобке магазина.
Отец Фреды, он был намного старше, умер («дуба дал») на работе. Благодаря плохому зрению он не попал на фронт, но подвело сердце, и в пять лет Фреда осиротела.
– Старый зануда, – говорила Глэдис, – вечно с трубкой и в шлепанцах, не знаю, о чем я думала.
Хотя на самом деле прекрасно знала о чем: о том, как бы не таскаться каждый день на работу в контору фабрики «Раунтри», где и познакомилась с отцом Фреды, вдовцом «из руководства». «Из руководства» звучало весьма внушительно для Фреды. Воспоминания об отце были связаны с запахом шоколада, твида и табака. Он каждую неделю приносил домой пакет бракованных шоколадок – это снабжение трагически пресеклось, когда он умер.
