Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" (чтение книг .txt, .fb2) 📗
Мама сначала отнеслась к этой процедуре с большим недоверием.
– Валя, ты чего это удумал? – спросила она, глядя, как рабочие кистями гоняют по доскам густую янтарную жидкость. – Пол маслом мазать?
– Не маслом, мам. Олифой. Дерево пропитается, меньше будет воду тянуть. И мыть легче.
Олифа действительно преобразила старые доски. Когда пропитка высохла, сверху пол покрыли несколькими слоями коричневой масляной краски.
Возле печи и у того места, где стояло корыто для стирки, я велел положить съёмные деревянные решётки. Их можно было вынести во двор, вымыть, просушить на солнце и положить обратно. Зимой такая решётка спасёт ноги от холодных досок.
Перед печью Корней Игнатович настоял сделать защитную площадку из кирпича.
– Тут уж ты, Валентин, не мудри, – заявил он. – Искра вылетит, уголек выпадет – и что? По масляному полу побежишь с ведром?
Спорить я не стал.
Из старого, но ещё крепкого кирпича они выложили перед топкой ровную площадку. На неё можно было поставить ведро с горячей водой, тяжёлую кастрюлю или корыто, не опасаясь ни продавить старые доски, ни подпалить их случайно выпавшим из топки угольком. Когда кухня была закончена, мама долго стояла в дверях и молча оглядывала результат.
Огромная печь по‑прежнему занимала добрую часть помещения. В углу стояли вёдра, керогаз и кухонная утварь. Никуда не делись корыто, таз и прочая необходимая в хозяйстве посуда. Но теперь кухня выглядела чистой, светлой и вполне функциональной. Всё в ней было под рукой, и при этом помещение уже не напоминало закопчённую хозяйственную пристройку.
Оставалось обзавестись мебелью. Покупать что‑то я особого смысла не видел: отдельных предметов в доме и без того хватало, а для своей новой комнаты я предпочёл изготовить всё необходимое специально. Досками мой снабженец обеспечил меня ещё в начале ремонта. Это оказалось едва ли не самым простым материалом из всего, что удалось тогда раздобыть почти без особых проблем. Досок я хапанул с запасом, рассчитывая и на окна, и на двери, и на разные хозяйственные нужды, но в результате окна и двери удалось приобрести уже готовые, снятые с каких‑то старых домов. Они были вполне крепкими и после небольшой подгонки прекрасно встали на место.
Доски так и остались лежать штабелем вдоль длинного коридора. Так почему бы не пустить их на мебель? Среди моих амнистированных нашёлся дядя Степан – плотник с золотыми руками. Узнав, что я хочу не просто сколотить табуретки и полки, а изготовить для комнаты полноценную мебель по собственным эскизам, он спорить не стал.
Моя новая комната получилась просторной – без малого двадцать квадратных метров. Но из‑за того, что дому понадобилась новая прихожая, часть комнаты ушла под неё. Теперь с улицы в дом вели три бетонные ступеньки, за которыми располагалась небольшая прихожая, переходившая в узкий коридор. Коридор делал крутой поворот, выводя в тот, что у нас был раньше. За счёт этого в моей комнате образовался небольшой уютный закуток и я решил, что именно там будет спальная зона, которую нужно было чем‑то отгородить.
На ум пришла ширма – вещь для пятидесятых годов вовсе не экзотическая. Их обычно делали аляповатыми, с цветочками и пёстрой тканью, либо обтягивали тяжёлыми портьерами. Я же задумал иное. Мебель для своей комнаты спроектировал строгую и простую, с оглядкой на японский минимализм, который был мне знаком по двадцать первому веку. Никаких пузатых комодов, резных завитушек, филёнок и украшений ради украшений. Главная фишка заключалась в сочетании цветов.
Мебель пятидесятых годов обычно была либо блекло‑жёлтой, либо приторно‑рыжей от лака и морилки. Я же хотел получить непривычный для здешнего глаза контраст: тёмное дерево почти шоколадного оттенка и светлые бежевые поверхности. С бежевым проблем не возникло, а вот над тёмным деревом пришлось поколдовать. Настоящего венге, разумеется, у меня не имелось.
Сначала сосновые доски тщательно отшлифовали. Затем я приготовил несколько составов тёмной морилки и заставил дядю Степана испытывать их на обрезках. Первый вариант оказался слишком рыжим, второй ушёл в грязно‑серый, третий после высыхания выглядел так, словно доску несколько лет держали под дождём. Наконец мы нашли нужную пропорцию. Несколько последовательных слоёв тёмной морилки глубоко прокрасили сосну, а дополнительная обработка позволила ещё сильнее затемнить древесину и подчеркнуть её рисунок. После высыхания поверхность приобрела глубокий тёмно‑коричневый цвет – почти чёрный в тени и шоколадный на свету.
Выглядело это фантастически дорого.
– Вот ведь чертовщина, – уважительно сказал дядя Степан, разглядывая готовую доску. – Сосна как сосна была. А теперь будто чёрное дерево какое‑то.
– Технология, – важно ответил я.
По моему эскизу мужики соорудили вдоль одной из стен большой встроенный шкаф от пола почти до самого потолка. Он не загромождал комнату и сразу решал проблему с одеждой, книгами и всяким хозяйственным добром. Для себя я заказал простую низкую кровать, которую мы спрятали в том самом закутке за лёгкой складной ширмой.
Каркас ширмы дядя Степан сделал из реек, а вместо рисовой бумаги мы натянули плотную неокрашенную двунитку приятного бежевого оттенка. Получилось даже лучше, чем я ожидал. Ткань хорошо пропускала свет, но при этом размывала силуэты и скрывала спальную зону от случайного взгляда.
Позаботился я и о друзьях. Тот же Васька Татаринов частенько засиживался у меня допоздна, да и другие парни вполне могли нагрянуть с ночёвкой. Для них у противоположной стены дядя Степан сбил широкую, прочную тахту. Матрас мы раздобыли без особых проблем, а вот где взять целую кучу небольших подушек, я сначала не представлял.
Ответ неожиданно нашёлся у бабы Лизы.
– Валя, пошью, – заверила она меня. – На чердаке три мешка старого барахла лежит. Постираем, высушим.
Баба Лиза не подвела. Посовещавшись с мамой, они как‑то хитро скомбинировали старые тряпки и лоскуты, что я только диву дался. Из того самого барахла, которое пылилось на чердаке сумели соорудить чехлы и набивку для подушек.
Со шторами вышло сложнее. Мама через кого‑то из своих школьных приятельниц раздобыла хорошую плотную ткань. Поскольку окон в моей новой комнате было два, материала требовалось немало, и маме пришлось прилично потратиться. Зато купила она его с таким запасом, что после раскроя штор осталось достаточно ткани ещё на два больших покрывала. Одно пошло на мою кровать, другое – на тахту. Из остатков баба Лиза сшила чехлы для тех самых «дизайнерских» подушек, и в результате вся комната неожиданно получила единый, продуманный вид.
Центром рабочей зоны стал наш старый круглый стол. Дядя Степан помог мне снять с него три слоя потрескавшегося лака. Работа оказалась той ещё каторгой. Старое покрытие местами держалось намертво. Пришлось долго циклевать столешницу, затем шкурить её, пока дерево наконец не стало чистым и светлым.
Зато потом произошло настоящее превращение. Я покрыл столешницу тем же самодельным составом под венге, которым мы обрабатывали остальную мебель. Дерево постепенно потемнело, проступил рисунок волокон, и старый стол, вдруг приобрёл совершенно иной вид. Теперь он выглядел строго, дорого и функционально. За ним можно было и обедать, и работать, и читать.
Финальным штрихом стали стулья. Четыре старых стула с ободранными сиденьями до этого стояли в разных углах дома. Выбрасывать их я не собирался: сами каркасы были ещё крепкими, а форма у стульев оказалась на удивление удачной. Баба Лиза сняла остатки старой обивки и одела сиденья в строгие чехлы из плотной светлой бежевой ткани. Сзади каждый чехол аккуратно стягивался завязками.
Когда все четыре стула заняли места вокруг обновлённого стола, я сам засмотрелся, настолько удачно всё встало. Получилось именно то, чего я добивался.
С мужиками я расплатился честно – по тысяче рублей каждому, добавив сверху по хорошему куску сала от бабы Лизы. Для бывших «указников» это были вполне приличные деньги, да и работа, надо признать, получилась немалая. Они уходили довольные. На прощание дядя Степан даже пообещал, что, если понадобится что‑нибудь ещё сделать по хозяйству, достаточно будет передать ему через дядю Гришу.
