Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный (читать книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Нашел при себе аптечку. Пальцы слушались через раз, поэтому упаковку я разорвал зубами. Вскоре окклюзионная наклейка легла на грудь, и я прижал ее ладонью, считая про себя до пяти. Свист в груди прекратился. Петька захрипел, но это был хороший знак. Теперь главное, чтобы под наклейкой не начало давить и воздух не запер грудь изнутри. Но следить за этим будут уже без меня.
Следом настал черед бедра. Свернул перевязочный пакет тугим валиком и вдавил его прямо в рану, поверх пустил бинт, виток за витком, с натягом на каждом обороте. Второй круг дался уже тяжело, третий я дотягивал зубами, рыча сквозь них же. Тёмное пятно на бинте расползлось на два пальца и встало.
Пощупал пульс на стопе, ниже повязки. Слабый, но он был! Значит, не передавил и ногу парню не угроблю.
Отметил время маркером у Петьки на лбу. Так, чтобы даже слепой увидел мои каракули. Промедол при дырке в груди — так себе идея, опиаты давят дыхание. Но с такой болью парень сам себя доломает раньше, чем прилетит вертушка. Вколол ему в здоровое бедро половину дозы.
Колпачок от шприц-тюбика я не сразу поймал пальцами — руки начали мелко подрагивать, будто на морозе. Перед глазами на секунду поплыла рябь тёмных мушек. Прогнал её парой быстрых вдохов и заставил себя досчитать до конца укола.
А дальше оставалась сущая мелочь — повернуть Петьку на раненый бок, чтобы здоровое лёгкое работало сверху, подпёреть спину его же вещмешком, чтобы он не завалился обратно, и оповестить остальных. Уже в процессе отметил, что вещмешок дался тяжелее, чем должен был — будто кто-то набил его камнями.
— Трехсотый, тяжелый! — выкрикнул я дальше в канаву, где уже мелькала форма своих. — Пневмоторакс, давящая на правом бедре, промедол ноль пятьдесят, время тринадцать двадцать!
Голос вышел тише, чем я рассчитывал, а под конец фразы и вовсе сел. Пришлось повторить последнее слово ещё раз, одними губами, потому что на голос уже не осталось воздуха.
Кто-то в ответ махнул рукой. Значит, услышали…
Дальнейшая судьба парня зависела теперь не от меня.
И вот тут меня отпустило. Просто пропала злость, которая всё это время придавала мне сил. Стоило только ей уйти, как выяснилось, что тело мое уже мне не принадлежит. Руки будто бы стали чужими и налились свинцом.
Я прижал ладонь к животу ниже рёбер. Он был тугой, как переполненный бурдюк, и на нажатие отозвался болью до самого плеча.
Всё было ясно без слов. Один пациент годен к эвакуации. У другого повреждение, которое в поле не чинится, а до помощи он просто не доживёт.
Я почувствовал растекающийся по телу холод. И это в такую-то жару, лежа на пыльной и раскаленной земле. Едва сдержал прущую наружу кривую ухмылку, потому что запомнил этот симптом из учебника. Страница сто двенадцать. Тяжёлая кровопотеря, третья степень. Момент, когда наступала жажда, человек бледнел, а сознание путалось…
Свет по краям начал сужаться, будто кто-то медленно закрывал шторы с двух сторон оконного проема, а в оставшейся щели было видно только небо, всё такое же яркое и безоблачное. А еще я видел край Петькиного плеча. Оно опускалось и поднималось, но уже куда спокойнее, нежели минутой ранее.
Я хотел сказать ему что-нибудь. Что-нибудь правильное, может, ободряющее, что в таких случаях принято говорить, но в горле пересохло и слова не нашлись. Да и не для кого было говорить, если честно. Петька всё равно меня не слышал.
Перед глазами свет окончательно превратился в едва видимую белую точку. Я понял, что вертолета, увы, уже не дождусь.
«Ну хоть Петька выберется», — подумал я и потерял сознание.
Сперва я услышал странные звуки. Кто-то стонал на два голоса, не попадая в такт друг другу. Справа монотонно бормотали. Потрескивало пламя, и где-то капало.
Я открыл глаза.
Надо мной висел низкий потолок из тёмных брёвен, промазанных по щелям глиной. Первая мысль была хорошая — мы таки дотянули до госпиталя.
Вторая явилась с опозданием и всё испортила. С моей кровопотерей до госпиталя не дотягивают, а если чудом это и происходит, то просыпаются под писк монитора и лампы дневного света, но никак не под треск огня.
Ладно. Паниковать можно будет и потом. Для начала следовало осмотреть себя.
Я начал с дыхания — оно было ровным, чуть частило. Затем проверил пульс на запястье. Его уже пришлось поискать. Пальцы слушались хуже обычного, словно они были длиннее моих прежних.
Тут-то осмотр и забуксовал.
Я поднёс руку к лицу и долго смотрел на неё, поворачивая в отсветах пламени. Это была не моя рука и быть ею не могла. Обломанные ногти, обветренная кожа, незнакомые мозоли.
Мозг честно предложил варианты происходящего: либо у меня начался бред при сепсисе, либо я впал в кому и видел сейчас галлюцинации на фоне кровопотери. Это бы объяснило избу, в которой я оказался. Но это не объясняло мозоли, которые я чувствовал подушечками пальцев, когда сжимал кулак.
Ладно… Пока продолжим осмотр.
Рука ушла к левому боку. Пальцы прошли по рёбрам, спустились под их край и осторожно надавили. Кожа под ними оказалась целой, без рубца и без повязки.
Я нажал ещё раз, уже настойчивее, дожидаясь знакомого прострела в плечо. Но этого не случилось. Живот отозвался, как у совершенно здорового человека. Селезёнка, которая в прошлый раз ощущалась раскалённым комом, вела себя так, будто ничего с ней сроду и не случалось.
Обрадоваться я, впрочем, так и не успел. Мою голову стягивала заскорузлая тряпица, под ней на виске тупо ныло. А в левом плече стрельнуло болью с такой силой, что я зашипел сквозь зубы.
Повязка на плече темнела старыми бурыми пятнами. По краю её шла краснота. Я тронул кожу рядом. Она была отёчной и натянутой. Я ощутил исходящий от неё жар.
Меня знобило, во рту стояла сушь, и ломило поясницу.
И без всякого термометра было понятно, что температура подскочила до тридцати восьми с копейками. Как врач, я знал, что при лихорадке частота пульса увеличивается на десять ударов на каждый градус. А уж тахикардию-то я у себя определил легко.
Проверил и свою голову, правда, сделать это было куда сложнее. По собственным ощущениям понял, что там не более чем небольшой порез на виске. Его естественно не помешает осмотреть, но плечо сейчас представляло куда большую заботу.
Картина в целом складывалась простая и паршивая. Рана на плече воспалялась. Тело горело. И, что самое мерзопакостное, тело это было чужим.
Я медленно повернул голову, стараясь экономить силы.
Изба тянулась шагов на десять. Вдоль стен на соломе лежали мужики, человек пятнадцать, бородатые, в холщовом тряпье, перевязанные кто через грудь, кто через голову, кто с рукой на груди в лубке.
У дальней стены в железном держателе коптила лучина. Настоящая, чтоб её, лучина. Я такую видел лишь единожды, в музее и за толстым стеклом.
Под потолком сушились пучки травы. На лавке у входа стояли вёдра и глиняные корчаги. Окно, маленькое и мутное, было затянуто чем-то вроде плёнки, и через него сочился серый дневной свет.
Электричества в этом помещении не было и в помине. Где-то на краю сознания билась страшная и очень несвоевременная мысль, что такого уже попросту быть не могло. Может, в какой глухой деревне ещё и царили старые порядки, но не настолько…
Додумать мне не дали.
Надо мной навис мужик в засаленном фартуке поверх рубахи. Лет сорока, борода веником, рукава закатаны. В руках он держал деревянную бадейку, в которой плескалась мутная вода. На её поверхности плавала серая тряпка. Она была старой и явно уже видавшей виды.
Минуту назад я краем глаза наблюдал, как этой самой тряпкой он водил по соседу справа. У того из-под повязки на ноге тек гной.
Мужик поставил бадейку у моей соломы, после чего деловито и без предупреждения отодрал присохшую повязку с моего плеча, отчего изба на секунду поплыла, и потянулся за тряпкой.
Тело сработало раньше головы. Здоровая рука перехватила его запястье в пяти сантиметрах от раны.
