Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗

— Олег, — тихонько позвал я. — Просыпайся!

Орлов встрепенулся, и сразу положил палец на спусковой крючок «дегтяря».

— Я не спал! — сонно моргая, сказал товарищ. — Что там?

— Пока не знаю. Будь готов.

Мы выкатились из–за поворота, и я увидел мост. Он был деревянным, метров пятидесяти длиной, на массивных сваях, с тремя пролётами. Брёвна потемнели от времени, перила местами покосились, но выглядел он добротным, способным выдержать и грузовик, и танк — не те громадины из моего времени, а нынешние, весом тонн по двадцать–двадцать пять. Вода в Рите казалась серо–стальной, только на стремнине поблескивали белые барашки.

Я притормозил, пытаясь разглядеть, что происходит на противоположном берегу — там шла какая–то возня, мелькали фигуры в военной форме цвета хаки, раздавались громкие окрики и звяканье железок. Присмотревшись, я понял: идет разгрузка машин — у самого въезда на дощатый настил, стояли две полуторки, набитые каким–то добром. Возле них суетились примерно с десяток бойцов с чёрными петлицами. Они вытаскивали из кузовов большие катушки с огнепроводным шнуром, и плоские деревянные ящики с ручками, в каких обычно перевозят взрывчатку. Скорее всего, сапёры собирались минировать мост.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине — большой вопрос: это наши или опять чужие? Логично предположить, что немцам этот мост был нужен неповрежденным. Да и выглядели красноармейцы довольно привычно — в мятых выгоревших гимнастерках, в пилотках набекрень, в ботинках с обмотками. Значит, все–таки наши.

Я уже собирался запустить двигатель, когда из придорожных кустов раздался резкий, властный окрик:

— Стоять!

Голос был молодой, уверенный. Я машинально вжал голову в плечи, инстинктивно пригибаясь, и бросил взгляд влево, откуда кричали. Сначала ничего не увидел — только густую стену папоротника, высотой почти по пояс. И рядом — кусты дикой малины. И вот как раз из них, почти у самой земли, торчал ствол пулемёта, увенчанный конусовидным пламягасителем — наш родной «ДП–27». Рядом, по обе стороны, матово блестели стволы двух винтовок «СВТ»'. Три стрелка на дистанции в десять метров — они из нас решето сделают, прежде чем я успею спрыгнуть — даже дергаться бессмысленно,

Там, в зарослях, находился замаскированный наблюдательный пост — «секрет», как это называли в уставах. Настолько грамотно оборудованный, что его было невозможно заметить с дороги, пока не подойдёшь вплотную.

Я замер, держа руки на виду. Орлов тоже застыл, его пальцы, сжимающие приклад, буквально побелели. Он явно очень хотел садануть по кустам длинной очередью, но ждал моей команды. Молодец…

— Не дёргайся, — едва слышно сказал я. — Медленно убери руки с пулемёта и положи на борт коляски.

Орлов послушался, сообразив, что сейчас любое резкое движение может быть воспринято как угроза. А мы не хотим погибнуть от своих.

Зашуршало с правой стороны. Я скосил туда глаза, не поворачивая головы. С другой стороны дороги, из примерно таких же зарослей дикой малины, почти не задевая ветки, видимо по заранее проделанному узкому проходу, выбрался человек и направился к нам неспешным, но уверенным шагом. На нём была обычная гимнастёрка защитного цвета, тёмно–синие галифе, сапоги со смятыми «гармошкой» голенищами, фуражка с зелёным верхом — пограничник. На петлицах два «кубаря» — лейтенант. Молодой парень, лет двадцати пяти. Лицо загорелое, обветренное, с ранней сеточкой морщин у глаз, курносый нос, светлые брови. Форма довольно чистая, но явно ношеная, выцветшая, на коленях галифе заметны пятна пыли.

В руках он сжимал «ППД», но, в отличие от давешних диверсантов, не постеснялся держать нас на мушке — палец на спусковом крючке, готов к мгновенному выстрелу. Однако лицо у пограничника было не злое, не хищное — просто сосредоточенное — он не хотел нас убивать, просто делал свою работу. Но был готов к любым неожиданностям.

Я выдохнул. Это свои. Точно свои.

Лейтенант подошёл на расстояние двух метров, остановился. Автомат не опустил, внимательно рассматривая нас, наше оружие и мотоцикл. Наконец, убедившись, что мы ведем себя смирно и прямо сейчас не кинемся в драку, пограничник сказал с нотками напряженности в голосе:

— Я лейтенант погранвойск Терентьев. Ваши документы!

— Я красноармеец Сошников, семьдесят пятая стрелковая. Документы в нагрудном кармане, — сказал я спокойным, ровным голосом, без тени вызова или страха.

И медленно, очень медленно, чтобы не вызвать огонь, достал из нагрудного кармана комсомольский билет. Развернул его и протянул лейтенанту. Орлов в коляске молчал, смотрел на лейтенанта круглыми глазами, и я чувствовал, как он встревожен — костяшки пальцев побелели, когда он сжимал борт коляски.

Терентьев сделал шаг вперёд, и, не опуская «ППД» (правая ладонь так и осталась на шейке приклада), левой рукой принял у меня документ, поднёс к глазам, вчитываясь в строчки. Потом поднял взгляд на моё лицо, сравнивая с фотографией.

— Куда направляетесь? — спросил он уже спокойнее, но автомат не убрал — ствол смотрел мне в грудь, палец на спуске.

— В Кобрин, — ответил я.

— С какой целью?

Он спросил это буднично, но я заметил, как его глаза сузились. Он ждал подвоха. И правильно делал.

— У меня есть командировочное предписание, — ответил я. — В планшете. Я достану?

Вопрос был вежливым — я давал понять, что не собираюсь совершать резких движений. Терентьев кивнул, чуть заметно дёрнув уголком рта. Я медленно расстегнул клапан планшета, вытащил сложенный вчетверо лист, аккуратно развернул и протянул.

Лейтенант опять взял бумагу левой рукой, и быстро пробежал глазами.

— Ого, подпись самого комдива, — произнес пограничник ровным тоном, — вроде бы всё верно — печать, подпись, исходящий номер. — И добавил с легкой ноткой иронии: — Суть особого задания — конечно же секретна?

— Да, не особо! — ответил я. — Требуется установить связь со штабом 4–й Армии, с полковником Сандаловым.

Терентьев расслабился, но совсем чуть–чуть — убрал палец со спускового крючка, но ладонь на шейке приклада оставил, и ствол по–прежнему смотрел в мою сторону.

— Что там у вас происходит? — спросил он. — Мы весь день стрельбу слышим.

— Немцы прут, — ответил я. — С утра пять атак отбили. С танками. А в промежутках между ними — артобстрелы. Это война, братишка.

Я произнёс слово «братишка» по старой привычке. Терентьев слегка поморщился от такого панибратского обращения, и строго сказал:

— О войне нам командование доведет отдельным распоряжением, в части, нас касающейся. А до тех пор — это всё военный конфликт.

Я усмехнулся про себя — народ в своей массе всё еще верил в чудеса. Что немцы вот–вот остановятся, отведут войска обратно за Буг и извинятся.

— Ну–ну, — ответил я неопределённо.

Он вернул мне комсомольский билет и предписание, потом задал новый вопрос:

— Так значит вы делегаты связи?

— Так и есть, — безмятежно ответил я.

Терентьев демонстративно осмотрел нас с головы до ног, обратив особое внимание на трофейный «ППД», задержал взгляд на дырках от пуль в коляске, потом снова поглядел в лицо.

— Что–то не похожи, — произнёс он задумчиво. И вдруг улыбнулся. — Глаза больно хитрые.

— А всех предыдущих, с умными глазами, по дороге зарезали, — я мрачно посмотрел ему в глаза, и его улыбка исчезла.

Терентьев нахмурился, не поняв.

— В смысле?

— В прямом, — ответил я. — Километрах в пяти отсюда немецкие диверсанты засаду устроили. Троих наших в ножи взяли.

У лейтенанта дёрнулась жилка на виске. Он перевёл взгляд на Орлова, потом снова на меня.

— То–то я смотрю, со стороны Малориты с самого утра никого, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала какая–то обреченность. — Ни пешеходов, ни машин.

— Вот–вот, — кивнул я. — Всех перехватили.

— А ты как прорвался? — спросил он, и в глазах его загорелось какое–то подозрение

Я мотнул подбородком в сторону коляски, где на вертлюге поблёскивал воронёным металлом «дегтярь».