Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Глава 10
23 — 24 декабря 1859 года
Петербург. Михайловский дворец
После дневного разговора с Еленой Павловной я держался заметно спокойнее. Самое трудное было сказано, и теперь оставалось лишь не испортить вечер, не сбиться на мелочах, не выдать себя случайным словом или лишним движением.
Сегодня в салоне я уже не был никому не известной фигурой. За прошедшие две недели с моего первого появления у Елены Павловны меня успели оценить, собрать слухи и вынести негласный вердикт. Я ловил на себе быстрые взгляды, замечал, как за моей спиной шепчутся, и понимал, что стал частью этой гостиной, ее предметом обсуждения. А вчерашнее выступление внесло серьезные коррективы: гости салона сами стали искать со мной знакомства, подходили первыми, протягивали руки, заговаривали о пустяках, чтобы завязать разговор.
Некоторые дамы откровенно задерживали на мне взгляд и при случае не стеснялись подойти, обронить пару слов о погоде или о вчерашнем вечере. Мужчины же, как правило, расспрашивали о музыкальной деятельности: кто был моим учителем, на каких инструментах я играю, какая школа в музыке мне ближе по духу. Дамы спрашивали иначе — понижали голос и интересовались, куда делись мои спутницы. В их тоне, в том, как они наклонялись чуть ближе, чем требовали приличия, легко читался намек на желание составить мне компанию и заменить почему-то отсутствующих близняшек.
Про Настю с Аней я говорил просто: им нездоровится, как бывает со всеми женщинами. Пауза после этих слов делала намек более чем прозрачным, но при этом не вульгарным. Учитывая, что сейчас трусов не носят и различные прокладки и тампоны еще не придуманы, причина принималась спокойно и с пониманием — как обычное женское недомогание, о котором не говорят вслух, но которое всем известно.
В целом мне пока удавалось держать лицо. Я улыбался, пожимал руки, отвечал на легкие вопросы и уходил от тяжелых, не выдавая ни единого важного сведения. Даже тогда, когда собеседники спрашивали чуть ли не в лоб — чем же я так заинтересовал Его Величество — я находил предлог отойти или перевести разговор. Правда, по-настоящему в лоб меня спросила лишь одна девушка лет пятнадцати, с бледным лицом и смеющимися глазами. Она подошла, не скрывая любопытства, и задала вопрос звонко, так, чтобы слышали стоявшие рядом. Я сразу понял, что это было сделано с умыслом: такой юной особе прямолинейность простительна, а взрослые получили ответ, не задавая вопроса сами.
Остальные же обходили тему стороной, прятали интерес за разговорами о возможных концертах, но рано или поздно возвращались к тому же — только более осторожно, намеками. Я, в свою очередь, отделывался общими словами: говорил, что государь проявил интерес к моему творчеству, что он хотел понять, будут ли еще песни того рода, что прозвучали в Мраморном дворце. И, кажется, этот ответ пока устраивал всех. Но с каждой минутой такое внимание тяготило меня все больше и я непроизвольно все чаще поглядывал на дверь в размышлениях — достаточно ли провел времени в салоне, чтобы не нарушать приличий, и не вызовет ли мой уход чрезмерных пересудов. В этот момент ко мне и подошел мужчина, которого я поначалу принял за очередного светского льва из нашего высшего света.
Меня окликнули негромко, по-русски с едва заметным акцентом.
— Позвольте представиться, — сказал высокий господин, остановившись в двух шагах. — Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в Санкт-Петербурге.
Имя ударило меня, как удар гонга. Я не сразу нашелся, что ответить, хотя в этот вечер меня представляли уже несколько раз. Отто фон Бисмарк. Тот самый Бисмарк — железный канцлер, объединитель Германии, человек, которого в моей прошлой жизни школьные учебники рисовали мрачным и несгибаемым. Я помнил о нем мало, обрывками: канцлер, жесткий политик, война с Францией, союз трех императоров. Но среди этих обрывков было одно, что сейчас не давало мне отвести взгляд: учитель истории в моей прошлой жизни говорил, что Бисмарк никогда не хотел войны с Россией. Тогда, в той жизни, это показалось мне странным, потому что я привык считать, будто каждый крупный европейский политик только и думает, как бы воевать с Россией, превратить ее в колонию или хотя бы не дать ей подняться.
Теперь этот человек стоял передо мной — живой, вежливый, с цепким взглядом — и я впервые увидел, как плохо мои старые представления ложатся на реальность.
— Роман Сергеевич Винокуров, — ответил я, справившись с голосом. — Сын помещика. Рад знакомству.
Бисмарк чуть склонил голову. Вблизи он был крупнее, чем казался со стороны: широкие плечи, спокойные руки, лицо, на котором вежливость не выглядела ни теплой, ни фальшивой. Он смотрел на меня внимательно, но без давления, и это почему-то настораживало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.
— Слышали обо мне? — спросил он вдруг.
Вопрос прозвучал почти небрежно, но я понял: именно сейчас он решает, с кем имеет дело.
— Слышал, но скудно, — ответил я осторожно. — Говорили, что вы представляете здесь Пруссию. Более подробно, признаться, не доводилось. Я человек не столичный.
— И что же привело вас в Петербург? — Бисмарк взял с подноса проходившего лакея бокал, но пить не стал, а держал его так, словно тот был частью разговора.
— Приглашение адмирала Краббе, — сказал я часть правды. — Меня попросили выступить перед офицерами флота.
— Я был на вашем выступлении вчера, — вдруг признался он. — Ваша музыка… очень необычна. Но при этом мимо нее нельзя просто пройти мимо. Она цепляет, — сделал он мне комплимент.
— Благодарю, — что ответить еще я не знал, да пока моего ответа и не требовалось.
Что тут же подтвердилось, когда мужчина перевел разговор на другое.
— И чем собираетесь заняться после столицы?
Вопрос был с подвохом, но я уже не раз слышал его за вечер, потому ответил не задумываясь, как и остальным. Врать я не видел смысла, но ведь можно раскрывать не всю правду, а лишь часть? Вот такую правду, урезанную до безопасных пределов, я и поведал ему:
— Вернусь в имение. Отец ведет хозяйство, а со временем оно перейдет ко мне. Хочу, чтобы к тому дню это было не просто поместье, а крепкое дело — земля, люди, доход.
Бисмарк выслушал и одобрительно приподнял брови.
— Преемственность — редкая вещь, — заметил он. — Особенно когда сын не ждет наследства, а готовит себя к нему заранее. Многие молодые люди мечтают о Петербурге и чинах, а вы говорите о земле. Это вызывает уважение.
— Я не гонюсь за чинами, — ответил я. — Мне важнее, чтобы то, что я строю, стояло на своем фундаменте.
— Фундамент — хорошее слово, — кивнул Бисмарк. — На нем держатся и имения, и государства.
Он замолчал, и я почувствовал, что настала моя очередь спрашивать. Но спрашивать так, чтобы не выдать своего настоящего интереса.
— А вы, господин посланник? — спросил я. — Что ищете в Петербурге?
Бисмарк усмехнулся одними уголками губ.
— Я ищу точки соприкосновения между нашими державами. России и Пруссии. Дела у нас разные, но дорога часто одна. Мне хочется, чтобы мы шли по ней не навстречу войне, а мимо нее.
Я кивнул, стараясь не показать, как сильно меня задели эти слова. В прошлой жизни я примерно знал, чем закончилась его политика, но сейчас передо мной стоял человек, который говорил о войне с Россией как о том, чего следует избегать. И я ему верил — не потому, что он был добр, а потому, что это совпадало с тем, что я знал о нем из истории.
— Тогда у нас есть общая тема для разговора, — сказал я. — Я тоже не хочу войны.
Бисмарк посмотрел на меня с интересом, словно взвешивая, насколько серьезно стоит относиться к словам певца.
— Запомню, — ответил он.
Мы поговорили еще немного — о зиме, о флоте, о том, что Петербург хорош издалека, но тяжел вблизи. За этими пустяками шел другой разговор: мы приглядывались друг к другу, проверяли, где собеседник откроется, а где уйдет в сторону. Бисмарк умел слушать так, что невольно начинаешь говорить больше, чем собирался, и я несколько раз ловил себя на этом. Он же о себе говорил до обидного мало — только то, что касалось службы и долга перед своей страной.
