Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Их наряды сделали свое дело. Дамы, сидевшие у стен, переглядывались, прикрываясь веерами, мужчины смотрели дольше, чем позволяли приличия. Настя смущалась и краснела, но держалась прямо. Аня, напротив, будто купалась в этом внимании и отвечала на взгляды спокойной улыбкой. И это хорошо — видимо она окончательно отошла от истории с Милашиным.
Александра держалась позади, тихая, как тень, и, казалось, была даже благодарна, что ее платье не привлекает лишних глаз.
Меня же очень скоро взяли в оборот. Разговоры тут вертелись вокруг будущего русской музыки, ее собственного, ни на что не похожего звучания. И, разумеется, вспомнили обо мне.
— А, вот и тот самый Винокуров! — воскликнул кто-то из гостей. — Спойте нам что-нибудь новое! Вы ведь наверняка за последнее время не сидели сложа руки.
Я покачал головой, изобразив вежливое сожаление.
— Увы, господа. Нынче мне не до музыки. Время занято делом государственной важности, о котором разглашать я не вправе.
Последнее было не совсем правдой. Никаких подписок о неразглашении с меня не брали, и запрета говорить о реформе никто не накладывал. Я и сам не хотел обсуждать это. Не из осторожности даже, а из суеверия: а вдруг не выйдет? Вдруг мой черновик окажется пустышкой, и тогда все мои сегодняшние слова обернутся пустым бахвальством.
Но гости не унимались. Мусоргский особенно наседал, размахивал руками, призывал всех в свидетели, что от такого человека, как я, грех не услышать новую песню. И тут Настя поймала мой взгляд и посмотрела на меня так умоляюще, что я сдался.
— Хорошо, — сказал я, поднимая руки. — Будь по-вашему. Только дайте нам несколько минут.
Атмосфера в доме Балакирева сделала свое дело. В голове крутилась одна песня, очень даже уместная, как на мой взгляд, для ее исполнения. И что важно — я ее точно никогда ранее в этом времени не напевал, так что ее можно выдать за «новинку».
Я попросил Настю подыграть мне на фортепиано, а сам взял у хозяина гитару. Нас оставили одних в углу гостиной, отгороженном от остальных роялем. Настя села за клавиши, я проверил струны.
А в голове звучал мотив, но вот весь текст всплыл не сразу — поначалу только обрывки, пара строк из прошлой жизни, которую здесь не знал никто. Но стоило уцепиться за первые слова, как остальные потекли сами, будто достал из памяти старую, хорошо знакомую вещь. Подобрать ноты было лишь делом времени. А уж опыт в этом я успел получить, потому уже через десять минут перед Настей лег листок со сделанной на скорую руку записью
Я наклонился к Насте и негромко спросил:
— Сможешь?
Она кивнула, пробежалась пальцами по клавишам, я чуть поправил ее. Потом мы условились о жесте, по знаку которого она начнет мне аккомпанировать, а когда нужно будет остановиться и сделать паузу. Немного сыграли, проверяя, насколько мы «чувствуем» друг друга… получилось на удивление легко, и я посчитал это добрым знаком.
— Вот теперь можно и спеть, — кивнул я сам себе.
Гости нас уже заждались. Стоило мне подать знак Модесту Петровичу, как тот мгновенно развил бурную деятельность, чтобы упорядочить всех собравшихся. Гости расселись, кто на диванах, кто вдоль стен, и смотрели на нас с тем нетерпеливым любопытством, с каким смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то неожиданное. Мусоргский встал у камина, сложив руки на груди, и весь светился. Балакирев сел ближе всех, к самому инструменту, и подался вперед, точно боялся пропустить хоть ноту.
Я обвел взглядом комнату. Огонь свечей дрожал на лицах, тени шевелились на стенах. Настя пересела за рояль и сидела прямая, бледная, положив пальцы на клавиши. Я встал рядом, перехватил гриф гитары поудобнее и на секунду закрыл глаза.
Потом дал ей отмашку, и по залу полился звук рояля. Я лишь подыгрывал, добавляя гитарой ритм. А затем я запел.
— Время идет, я не могу сидеть на месте.
Сколько молчать я должен? Черт бы все подрал.
Рушатся стены от моей безумной песни,
Но и себя я по кусочкам собирал*.
* — группа КняZZ — «Руки к небу»
Первые слова вышли тихо, почти вполголоса, будто я не пел, а разговаривал сам с собой. Затем мой голос окреп и набрался силой.
Настя не сплоховала. Ее игра ложилась под мои слова, не споря, а словно расстилая под ними дорогу. Я краем глаза видел, как она сидит за клавишами — прямая спина, опущенные ресницы, губы слегка приоткрыты, будто она повторяет про себя то, что слышит впервые.
В припеве я ударил по струнам сильнее.
— Я-я-я руки к небу подниму! — вырвалось у меня, и голос взлетел под самый потолок, раскатился по гостиной, заставил кого-то из гостей вздрогнуть.
Зал подался вперед. Мусоргский, стоявший у камина, побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки.
— Да-а-ай, солнце, силы мне,
Чтоб громче петь.
И я-я-я себя найти смогу.
Лете-е-еть, а не стоять на месте.
А дальше я пел про то, о чем здесь не принято было говорить вслух, но о чем думали, кажется, все собравшиеся. Про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами же запутались. Про лишнее, ненужное, налипшее на жизнь, как старая корка, и про то, как хочется все это отринуть и начать с чистого листа.
— Ах, для чего мы напридумали законов… — вытягивал я слова, придавая им тяжесть, которой они не имели бы в простом разговоре.
По гостиной прокатился негромкий ропот. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервно и тут же осекся. А Мусоргский вдруг прижал кулак ко рту, точно боялся закричать раньше времени.
Я закрыл глаза и отдался песне целиком.
Она была не то чтобы фрондой — нет, бунта в ней не было. Но в этих словах сквозило что-то дерзкое, почти запретное. Отринуть ненужное. Создать свое. Свой путь. Именно об этом говорили здесь весь вечер, именно этого искали эти люди, уставшие повторять чужие образцы. И вот теперь их собственные тайные желания прозвучали вслух, облеченные в мелодию, которую они слышали впервые.
Второй куплет я пел тише, но тверже. Настя на фортепиано вела меня, как ведут под руку человека, который идет по темной дороге. В паузах, когда я переводил дыхание, слышно было, как потрескивают свечи и скрипит паркет под чьим-то неосторожно сдвинутым стулом.
— Дай небо силы все ненужное отринуть! — выкрикнул я, и это прозвучало не как просьба, а как клятва. — Дай мне на мир глазами детства посмотреть.
Помоги мне тяжесть прошлых лет, как груз ненужный скинуть.
Научи меня дышать свободно и свободно петь.
И потом припев грянул снова, и на этот раз я вложил в него все, что копилось последние дни: усталость, страх, благодарность за спасенную жизнь и решение, принятое ночью в церкви.
Голос мой сорвался на верхней ноте, но именно в этом срыве, кажется, и была вся правда. Я допел последнюю строку, уже не различая слов, и позволил последнему аккорду растаять в воздухе.
Потом опустил руки. Сам не ожидал от себя подобного. Но будто именно сейчас и здесь мне самому это было нужно. Выплеснуть все накопившиеся эмоции, переживания, все те мысли, что крутились в церкви, в этом порыве наружу.
Я стоял с закрытыми глазами и слушал тишину, которая наступила после.
Она длилась долго. Так долго, что я успел прийти в себя и даже испугаться, не слишком ли новаторская песня для местных ушей оказалась.
Но тут Мусоргский сорвался с места.
— Вы понимаете⁈ — закричал он, и голос был полон восторга. — Вы понимаете? Это же наш гимн!
Он обернулся к остальным, размахивая руками, будто хотел обнять сразу всех.
— Это же оно! То самое! Наша музыка, наш звук! Не итальянский, не немецкий, не французский — наш!
По гостиной прокатился гул одобрения. Гости заговорили разом, закивали, зааплодировали. Кто-то вскочил, кто-то стучал по подлокотнику кресла. Балакирев не аплодировал — он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня с выражением человека, который только что увидел то, что искал всю жизнь.
