Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Немцы шли медленно. Доски скрипели под подошвами. Первый солдат замер, что–то заметив на настиле. Опустился на корточки, провёл пальцами по древесине. Второй подошёл, наклонился. Первый указал на тёмное пятно крови, уже успевшее впитаться и дырки от пуль. Они обменялись короткими фразами — я не расслышал слов, но через секунду двинулись дальше.
Дошли до конца моста. Остановились. Осмотрели наш берег — кусты, иву, дорогу. Никого. Пошли дальше по дороге, вглубь леса. Замаскированный «секрет» не обнаружили — мы сидели тихо, не шевелились. Немцы прошли по дороге около ста метров, ничего не нашли и через несколько минут вернулись на мост. Старший дозора поднял руку и дал отмашку основным силам.
Из–за деревьев выдвинулась пехотная цепь.
Двадцать пять человек. Шли небыстро, но уверенно, с интервалами в три–четыре шага. Шесть пулемётов распределены по фронту. Командовал ими вроде бы такой же, как все, солдат, в каске. Он шёл чуть позади цепи, и подгонял солдат резкими окриками. С такого расстояния я не видел погоны — от прочих его отличало лишь оружие — висевший на груди «МР–40». Вероятней всего взводом командовал не офицер, а фельдфебель.
Немцы двигались спокойно, без перебежек — они, похоже, уверились в отсутствии засады — дозор доложил, что в округе никого нет. Но, подойдя к мосту метров на двадцать, фельдфебель поднял руку, и солдаты остановились, кто где был. Командир подозвал к себе одного из пулемётчиков, начал о чём–то с ним говорить, показывая рукой на наш берег, и на сгоревшие полуторки. Я предположил, что они совещаются — пересекать ли реку всем взводом или выслать небольшую группу.
Фельдфебель, видимо, решил не рисковать. Он отдал короткий приказ, и от цепи отделилась пятёрка. Остальные остались на берегу, распределившись вдоль кромки воды, взяв оружие наизготовку.
Новая пятерка пошла на соединение с дозором, солдаты которого так и стояли на нашем берегу, буквально в пятнадцати метрах от «секрета». Когда они дошли до середины, Терентьев резко выдохнул:
— Огонь!
Я вжал приклад «МГ–34» в плечо, левой рукой надавил сверху на шейку приклада, гася подброс. Длинной, на половину «улитки», очередью, прошелся по противоположному берегу, целясь в то место, где стоял фельдфебель.
Он упал вместе со своим соседом–пулеметчиком — пули перечеркнули их поперёк груди. Топчущийся рядом «второй номер» попытался бежать, но моя очередь догнала его через несколько шагов.
А на мосту творился сущий ад — первая пятерка, стоящая к нам ближе всех, погибла мгновенно — дозорные даже не успели понять, что их убивают. Вторая пятёрка заметалась по мосту. Один упал сразу — пуля вошла ему в грудь, и он рухнул на колени, выронив карабин. Второй встал в стойку для стрельбы с колена, но вскинуть оружие не успел — пулеметная очередь прошлась по доскам, взметая щепки, и он опрокинулся на спину. Оставшиеся трое залегли, вжимая головы в плечи, — инстинкт, бесполезный на таком открытом месте. Один вскочил, побежал обратно, к своим, — и тут же упал, срезанный пулей.
Двое последних сообразили, что укрытия нет. Один перемахнул через перила и прыгнул в реку. Второй замешкался — и очередь из «дегтяря» догнала его уже на краю — он упал в воду плашмя. Первый грёб отчаянно, но вода вокруг него словно вскипела от пуль и он, не сделав и десятка гребков, ушел на дно.
Немцы на том берегу залегли, практически мгновенно открыв ответный огонь. Пять пулемётов ударили по нашим позициям. Пули секли бруствер, впивались в дёрн, расщепляли стволы деревьев. Одна прошла у самого моего виска, обдав горячим воздухом. Другая ударила прямо перед Терентьевым, выбив фонтанчик земли. Лейтенант даже не пригнулся — он стрелял из «ППД» короткими очередями, целясь по вражеским пулеметчикам.
Справа вскрикнули. Я скосил глаза. Захаров завалился на бок, схватившись за плечо. Сквозь пальцы текла кровь.
— Захар! Живой? — крикнул Терентьев, не оборачиваясь.
— Живой, товарищ лейтенант! — ответил Захаров сквозь зубы. — Кость, кажется, цела.
— Перевяжись! Кузьмин, помоги ему!
Кузьмин отложил «АВС», подполз к Захарову, достал трофейный индивидуальный пакет. А бой продолжался. Немцы на голом берегу были как на ладони. Я бил по ним короткими очередями — по два–три патрона, не больше, чтобы не перегревать ствол, стараясь выцеливать пулеметчиков. Один вражеский пулемёт замолк, потом второй — его снял Терентьев.
Прошло минут пять. Бой плавно перетёк в стадию позиционной перестрелки. Но преимущество постепенно переходило к нам. Ведь немцы лежали на берегу, вжимаясь в траву и корни деревьев. А мы стояли в окопах, защищённые бруствером.
И кто–то из уцелевших вражеских командиров, унтер–офицер или гефрайтер, все–таки понял бесперспективность атаки и дал команду отступить. Солдаты начали отходить короткими перебежками, прикрывая друг друга, таща раненых.
Пара минут — и они скрылись за деревьями, оставив на берегу шесть тел.
Я перевёл дух, сменил «улитку» — последнюю, больше не осталось. Терентьев вытер пот со лба, посмотрел на меня.
— Кажется, они поняли, что нахрапом нас не взять, — сказал я. — Больше на мост не сунутся. Потеряли почти половину взвода.
Терентьев глянул на опустевший берег.
— Поняли. Как думаешь, что они будут делать?
— Сейчас они тщательно оценят риски и сообразят, что без артиллерии эту позицию не взять. Фланговый обход невозможен. А мост простреливается насквозь. Думаю, они обязательно вызовут подкрепление — хотя бы пару пушек.
— У них есть рация? — спросил Терентьев.
— На грузовиках я её не видел. Но они могут послать на мотоцикле нарочного к основным силам. Это надолго — туда–обратно — несколько часов. В лучшем случае подкрепление появится вечером. Но скорее всего — завтра утром.
Терентьев задумчиво посмотрел на аккумулятор в нише. Провода от него уходили под бруствер, к мосту. Он молчал, и я понимал, о чём он думает. Мост заминирован. Одно движение — и два пролёта рухнут в воду. Но приказа на уничтожение нет. И не будет — связь со штабом потеряна. Значит, решение придётся принимать ему самому. И отвечать за него — тоже самому.
— Значит, у нас есть время, — сказал он наконец.
— Командуй, а я, пожалуй, посплю — уже сутки на ногах. Разбуди, как только немцы зашевелятся.
Я сел на дно окопа, прислонился спиной к прохладной земляной стенке и закрыл глаза. Пахло травой, порохом и речной свежестью. Где–то в лесу стучал дятел — монотонно и гулко, как маятник. Усталость навалилась, как бетонная плита. Но уснуть не получалось — слишком много мыслей крутилось в голове.
Первый день войны. Сутки. Всего сутки прошли с того момента, как я очнулся в теле молодого красноармейца, под грохот танковых пушек и пулемётных очередей. А казалось, что прошла целая жизнь — слишком долго тянулся самый длинный день в году — 22 июня 1941 года. Контуженный, ничего не понимающий, я очнулся в этом мире всего двадцать четыре часа назад. Вокруг — танки с крестами на броне, немцы, как на кадрах кинохроники — только цветные, живые и очень злобные. Я успел поучаствовать в отражении танковой атаки всего с одной гранатой и «Наганом», кинжальным фланговым огнём сорвал атаку немецкой пехоты из станкового «Максима», сходил в рукопашную, был арестован командиром роты за мародёрство и нарушение формы одежды, «отмазан» комдивом, послан для налаживания связи в Кобрин. С трудом прорвался туда через заслоны вражеских диверсантов из полка «Бранденбург-800» и десантников из Первого парашютно–егерского полка — только чтобы увидеть пустое здание штаба армии. И утренние приключения — потерял мотоцикл, добыл новый, заминировал мост, — и вот теперь сижу в окопе у реки Рита, жду новой атаки.
Терентьев подошёл и сел рядом. Он долго молчал, потом сказал:
— Спасибо, Володя. Ты много для нас сделал.
— Пока не за что, — ответил я. — Вот когда мост взлетит на воздух вместе с немецкими танками — тогда и поблагодаришь.
— Ты думаешь, они пустят танки впереди пехоты? Что–то сомневаюсь! — даже привстал Терентьев.
