Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗

— Да. Он даже дня тебе не дал. Всего одну ночь, — тихо кивнула она.

Я подошел к ней и взял за руки. Пальцы у нее были ледяные — то ли с мороза, то ли от пережитого.

— Анастасия, послушай меня. Эта статья — не правда обо мне. Из песни вынули только то, что им выгодно. Я не звал никого к мятежу. Я пел о другом.

— Я знаю, — она всхлипнула, но не заплакала, только сильнее сжала мои руки. — Я ведь тебе подыгрывала тогда, на рояле, забыл? Но кто это знает, кроме меня? Те, кто прочтет статью, поверят ей. Они ведь не были у Балакирева. Они не слышали, как ты пел.

Я молчал, потому что возразить было нечего. Она была права. В том и заключалась вся гнусность замысла: меня пересказывали не те, кто слышал, а те, кому было нужно, чтобы пересказ получился именно таким. И с каждым часом этот пересказ уходил от правды все дальше.

В комнату вернулась Александра — уже без Софьи, видимо, устроившейся где-то с обновками.

— Роман Сергеевич, — сказала она негромко, — я увела девочку. Не стоит ей это слышать.

— Спасибо, Александра Владимировна.

Она перевела взгляд на газету, потом на меня.

— Я читала статью вместе с Анастасией Петровной. Мне показалось… — она запнулась, подбирая слово. — Это ведь не случайность? Все эти строки подобраны так, чтобы выставить вас в дурном свете перед теми, кто у власти.

— Не случайность, — подтвердил я.

Она кивнула, будто и не сомневалась.

— Вы… не боитесь? — не удержалась она от вопроса и голос ее дрогнул.

— Пусть они меня боятся, — усмехнулся я, демонстрируя браваду, хотя сам ее не чувствовал.

Я снова взял газету со стола и перечитал последний абзац. Чернышевский заканчивал статью осторожно, но в этой осторожности было больше яда, чем в самой резкой брани: он сожалел, что общество не умеет слышать таких молодых людей, и намекал, что рано или поздно им придется выбирать между служением государству и служением истине.

Я смял газету, но тут же одернул себя и расправил лист. Негоже мять чужую статью, будто это что-то меняет. Нужно было думать, как быть дальше, а не давать волю злости. Но голова после работы над черновиком и так пухла, а потому я решил развеяться — прогуляться и подышать воздухом. Может, и придет какая дельная мысль.

Особых мыслей после прогулки не пришло, зато хоть удалось примириться со сложившейся ситуацией. А к вечеру в дверь постучали. Не громко, но настойчиво — так стучат люди, привыкшие, что им отворяют сразу. Настя бросила на меня быстрый взгляд, и я вышел в прихожую сам.

На пороге стоял слуга в ливрее великокняжеского дома — не тот, что водил меня по коридорам Михайловского дворца, но похожий на него той же вышколенной, бесшумной повадкой. Он поклонился и протянул мне запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество изволили велеть передать в собственные руки, — произнес он ровно. — Ответа не требуется.

«Ну вот и до Елены Павловны, похоже, дошла та статья», — промелькнуло в моей голове.

Я принял письмо, поблагодарил и запер за ним дверь. Конверт был плотный, с вензелем, сургуч цел. Вскрывал я его уже в зале, испытывая и легкий мандраж и нетерпение. Была опаска, что Великая княгиня может гневаться, но с другой стороны — после разговора с ней я надеялся, что никаких «санкций» ко мне принято не будет.

Письмо было коротким, без лишних церемоний, но каждое слово в нем дышало той спокойной властностью, с какой Елена Павловна говорила накануне. Она не спрашивала, не приглашала — она направляла.

Княгиня писала, что ей известно о статье в «Современнике» и о том, как быстро расходятся слухи. Она полагала, что молчать больше нельзя. Одних заверений мало: слово против слова, а в таком споре толпа верит тому, кто говорит громче. Единственный способ опровергнуть нарастающую волну — ответить делом. Мне следовало написать песню, которая однозначно поддерживает власть и государство. Песню, в которой не останется ни одного двусмысленного слова, за которое можно было бы уцепиться. Чтобы у тех, кто называет меня оппозиционером, не осталось и тени шанса и дальше спекулировать на моем выступлении у Балакирева.

Дальше она сообщала, что дала отмашку проведению концерта патриотических песен. Концерт должен пройти на Новый год, и я в нем — со своими песнями. К этому сроку мне надлежало подготовить третью песню, помимо двух прежних.

Дочитав письмо, я опустил руку и сел. Потом снова поднял письмо к глазам и перечитал его. Смысл не изменился.

Я обхватил голову руками.

Меня загоняли в угол, из которого был только один выход, и его мне только что указали в письме. Написать патриотическую песню. Песню, которая разом снимет все вопросы. Песню, которая прозвучит на Новый год перед публикой, где каждое мое слово будут слушать уже не как музыку, а изучать «под микроскопом», ища нужные каждому трактовки. А я не знал, что им петь.

Все, что я помнил из прошлой жизни — я помнил в том звучании, в каком оно существовало там. А это был рок. Мне легко было воспроизвести его в голове: гитарный строй, тяжелый ритм, надрывный вокал, стена звука. И почти всё, что в этом стиле было по-настоящему сильно, было заточено под одно — под протест. Против власти, против старых устоев, против всего, что стоит поперек живого человека. Рок по самой своей природе не пел о верности престолу. Он пел о бунте. И родился как стиль протеста еще в советское время. Это уже позже он выплеснулся за рамки протеста и текста у новых исполнителей наполнились разнообразием, сохраняя в целом ритм и агрессивную природу.

Разных «бунтарских» песен я мог вспомнить не одну и не две. Но вот те, что можно назвать патриотическими… Тут был тупик. Безусловно, в будущем хватало таких песен, вот только я их не слушал, считая пропагандой. Да и не интересны они мне были. Написать же новую песню самому… не получится. Не поэт я и музыкант из меня аховый. Могу подобрать ноты к уже готовому произведению, но не создать его сам. Ведь пробовал раньше и только с помощью Славы Сокольцева смог подобрать мелодию к стихам своей сестры Людмилы. Но Славы рядом нет, да и стихи откуда-то брать надо. Куда ни кинь — всюду клин.

Я поднялся и прошелся по залу. За окном темнело, опять пошел снег, и город снова казался притихшим. Только теперь эта тишина не успокаивала, а давила.

Третья песня. Патриотическая. К Новому году.

Я остановился у окна и уперся лбом в холодное стекло. В висках стучало. Письмо лежало на столе, и мне не нужно было его перечитывать, чтобы помнить каждую строку.

Где взять слова, которые не будут ложью? Вот что мучило меня больше всего. Я не мог петь о том, во что не верил. Но я и не хотел петь о бунте — не потому, что боялся, а потому, что не считал это правдой о себе. Между этими двумя «не» и пролегала та узкая дорога, по которой мне предстояло пройти за несколько дней.

Я отошел от окна и снова сел за стол. Придвинул чистый лист, взял перо и долго смотрел на белую бумагу, прежде чем написать первое слово.

Потом отложил перо. В голову ничего не шло.

Глава 18

29 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Вчера никакой песни мне в голову так и не пришло. Хотя появилась иная идея, которую я решил обсудить с Великой княгиней. Но для начала — встретиться с Юрием Федоровичем и обсудить те правки, которые я внес после нашего прошлого разговора.

К Михайловскому дворцу я подходил с некой опаской, словно к логову дикого зверя, хотя и понимал, что ничего плохого мне здесь не сделают. Но все же события последних дней изрядно пошатнули мое душевное спокойствие.

Двор встретил меня тишиной и снегом. Слуга узнал меня, поклонился и повел знакомыми коридорами в тот кабинет, где работала редакционная комиссия. Юрий Федорович Самарин ждал меня у окна, заложив руки за спину. Он обернулся на звук шагов, кивнул коротко и указал на стул напротив себя. Записку с просьбой о встрече я передал ему еще час назад, потому и не удивился его поведению.