Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный (читать книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
— Куда мне учить, господин Фогель. Я человек темный. — Я развел руками. — Только любопытно, что сказало бы армейское начальство, коли б узнало. Голландец, хоть и званый, а так о русском солдате печется. Да не об одном, а о целой сотне разом.
Фогель сузил глаза. Я выдержал его взгляд.
— Неужто один ученый лекарь дороже сотни тех, кто за государя кровь проливал?
Фогель усмехнулся и открыл рот, но ответить не успел.
— Что тут происходит, Хендрик? — раздалось от двери. — Что за шум?
В дверях стоял Келлер, весь в снегу. Видно, он только что вернулся из города. Он обвел взглядом баню, плачущих девок и Фогеля с тростью.
Фогель обернулся, и на губах у него снова появилась любезная улыбка.
— А, Иоганн. Совсем ты за своим участком не следишь. Погляди, что творится. Белье гнилых стирают рядом с чистым, никакого порядка. — Он кивнул на меня тростью. — А ученик твой на штаб-лекаря нос задирает. Видно, чину ты его не учил. Или прошлая история тебя так ничему и не научила?
Келлер побледнел и шагнул к Фогелю.
— Ты на своем участке командуешь, Хендрик, а я на своем. Баня эта на моем. — Он говорил тихо, почти не разжимая губ. — И как ведут себя мои ученики, судить мне, и никому больше.
— Ну да, конечно, дорогой, конечно. — Фогель неторопливо поправил перчатку. — Только смотри, больно наглый у тебя подчиненный. Как бы он тебе новых недоброжелателей не нажил. Тебе и тех, что есть, хватает.
Он свистнул борзой и вышел. Трость его еще долго стучала по тропке.
В бане стало тихо, только булькал котел. Келлер стряхнул снег с плеч.
— Не лезьте вы на голландца, дураки, — сказал он устало. — Прошу тебя, Вассили. У него и злобы, и власти хватит, чтобы жизнь вам всем испортить. Даже мне с ним не сладить.
— Простите, Иван Федорович. Только тут он черту перешел.
Келлер посмотрел на Аксинью, у которой все еще блестели глаза. Потом на девок, что жались у котлов и утирали носы рукавами. Лицо у него чуть смягчилось.
— Будет вам, будет, — сказал он прачкам. — Стирайте, раз начали. Щелок я на свой участок спишу. — Он повернулся ко мне и заговорил тише. — Может, он и правда перегнул, Вассили. Я постараюсь, чтобы дальше он вас не давил. Пусть уж лучше со мной воюет.
Келлер ушел. Девки снова взялись за палки, и над котлом опять повалил пар.
Аксинья утерла глаза краем передника и подошла ко мне.
— Спасибо, что заступился, Васька. Только ты с ним поосторожнее.
— Да пустое, Аксинья. Сущая мелочь.
— Нет, не мелочь, — серьезно сказала она. — Порывшись в кармане передника, Аксинья вложила мне в руку восковой огарок. — На вот. Нашли твой воск, нитку свою натирать.
— Спасибо, Аксинья, выручила.
Огарок был еще теплый. Я сжал его в кулаке и пошел к своему сараю.
На другой день Захар с Гришкой привели от проруби Фрола. Левая бровь у него была рассечена, и кровь заливала глаз.
— Шей, Василий, — сказал Захар. — Рассадил он себе бровь.
Я усадил Фрола на чурбак у печи и промыл рану теплой соленой водой. Бровь была рассечена наискось, и края широко разошлись. Без шва такая рана заживала бы долго и с толстым рубцом.
— Где это ты так?
Фрол угрюмо молчал. Зато Гришка так и рвался рассказать.
— На тропке у дальней проруби, Василий! С Митрофановыми подрались! — выпалил он. — Они, видать, еще утром приметили, что мы воду выше по течению берем, ну и поперлись следом за нами с ведрами. Мы подходим, а они уже там стоят, дорогу перегородили и зубы скалят. Скоро, говорят, все равно сгниете со своей чистой водицей, как ваши больные. Прислали, говорят, вам в начальники сопляка безусого, который сам ничего не смыслит.
— Да еще обрились все, как монахи, — мрачно добавил Захар. — Это они тоже припомнили.
— А один еще сказал, что у нас, видать, и внизу все отсохло. Раз, мол, в монахи подались. — Гришка покраснел. — Тут Фрол ему в ухо и дал.
— Ну и повалились мы, — буркнул Фрол. — А у проруби лед бугром намерз, я об него бровью и приложился.
— За сарай, значит, вступился?
— А чего они про наш сарай… — Фрол насупился. — Пущай про свой лучше брешут.
— Вступился ты, а шить теперь мне.
Фрол хотел усмехнуться и тут же поморщился от боли.
Я достал из сумки кривую иглу Аксиньи и моток суровой нитки. Отрезал кусок и взялся за огарок. Натирать пришлось долго. Воск был старый, крошился и ложился комками. Из нитки все равно торчали лохматые волокна.
Нормальная шовная нить должна быть тонкой и гладкой. Эта пенька была толстой и шершавой даже под воском. Но другой у меня не было.
— Гришка, держи ему голову. Крепче держи.
Гришка обхватил Фрола за бритую голову обеими руками.
— Терпи, Фрол. Смотри на меня, а не на иглу.
Первый стежок дался тяжело. Нитка шла туго и тянула за собой края раны. Фрол зашипел сквозь зубы и вцепился в край чурбака.
— Ох ты ж… Бога в душу…
— Еще три. Потерпи.
Ко второму стежку нитка снова распушилась, и воск с нее облез. Я натер ее заново. На третьем стежке пенька задрала край кожи, и из него опять пошла кровь. Я прижал рану тряпицей и подождал.
Четвертый стежок лег ровнее. Я завязал узел и отрезал концы. Потом промыл шов соленой водой. Сверху наложил сложенный холст и обвязал Фролу голову.
— Ну вот. Ходи теперь со швом и в драку больше не лезь.
— Да я что… — Фрол осторожно потрогал повязку. — Я ж не сам начал.
Я сел на лавку и стал оттирать руки золой. Пальцы липли от воска, а огарок за один шов стал заметно меньше.
На одну бровь у меня ушло столько возни, что я весь взмок. Через пару дней шов, скорее всего, покраснеет, потому что в лохматых волокнах грязь держится.
С одним Фролом я еще управился. А если привезут десяток порубленных разом, как после ельника? Тогда я провожусь до утра, и половина швов загноится. Вощеная пенька не годилась. Надо было искать что-то другое.
Фрол уже сидел у печи и хлебал кипяток из своей берестяной кружки. Захар ушел к больным, Гришка понес ведро к новой проруби. Кажется, на сегодня все обошлось.
Я только успел вытереть руки, как вдруг ворота распахнулись настежь. В сарай влетел запыхавшийся Кузьма, без шапки, с красным от бега лицом.
— Васька, караул! Надо срочно Прохора спасать!
Глава 17
Я бросил тряпку на лавку и шагнул навстречу Кузьме. Понимал, что ради Прохора он вот ни разу просить просто так не станет.
— Что с Прохором, Кузьма? Ранили его, что ли?
— Какое там ранили! — Кузьма привалился к створке и никак не мог отдышаться. — Пьяный он, Васька, в дым. Лежит у плетня на огородах, прямо за вашим сараем.
Я вскинул бровь.
— Иду я к тебе, гляжу, а от проруби Митрофановы с ведрами, — зачастил Кузьма. — А Прохор перед ними шатается, шапку где-то потерял и песни орет. Они ржут, пальцами в него тычут. Потом один говорит: «Сейчас своих приведем, пусть все поглядят, каков у немца подлекарь». Ведра бросили и бегом к своему сараю.
— А Иван Федорович где?
— В городе, с утра к начальству ушел. Да хоть бы и тут был! — Кузьма махнул рукой. — Он Прохора за такое со двора сгонит, а Фогелю только того и надо. Дай ему повод, и он на всех отыграется, а на нашем Иване Федоровиче — в первую голову.
Я не сразу ответил Кузьме. До сих пор мне не было особого дела до того, где Прохор пьет. Выпивал он и раньше. Заодно ходил за мной по пятам и высматривал, где я оступлюсь.
Только теперь все было иначе. Поймают Прохора пьяным люди Митрофана, и Фогель такого случая не упустит. Скажет, что у Келлера подлекарь пьянствует у всех на глазах, и ударит это по немцу.
А следом достанется и Кузьме, и нашему сараю. Вчера в бане Келлер сам вызвался воевать с голландцем вместо нас. Подставить его под такой удар я не мог, хоть Прохор мне и не друг.
— Евсей, расстели-ка рогожу у полога, — сказал я. — Кузьма, пошли за ним.
— Это что ж, мы пьяницу у себя прятать станем? — Евсей прищурился.
