Абиссинец 1890. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей (лучшие бесплатные книги txt, fb2) 📗
— Табакерка, складень, ключ?
— Может быть, а может и револьвер.
— И ради этого ты поднял меня ночью?
— Времени до приезда Павла Федоровича почти не осталось. Понимаете, Глеб Маркелович, мы опасности со стороны тайги и дорог ждем, а незнакомую бабу сами в станицу пустили, как следует ту не досмотрев.
— Эко ты хватил, Громов. По-твоему, хабаровский купец Копылов нарочно послал ее к нам под видом беглой работницы?
Овсянников застегнул ворот мундира, тряхнул головой, прогоняя сон.
— Добре, пойдем посмотрим, неугомонный!
— Надо казачек просить. Сами же к старухе под одежду лезть не станем.
— Это я и без тебя знаю. — Овсянников затянул пояс и снял с вешалки папаху. — Я в правление. А ты буди Кравцова и подходите с ним к дому Звягиной. Если у бабки под одеждой окажется один нательный крестик, будешь сам прощения просить.
— Буду, ей-богу, попрошу, если потребуется!
Крестный выслушал меня, провел ладонью по усам и только потом спросил:
— Итить твою бога душу, Андрей! Посреди ночи ты из-за энтой старухи всю станицу на ноги поднять удумал? Одного Коробова в холодной тебе мало?
— Степан Анисимович, сами подумайте. Ничем не примечательная бабка явилась аккурат к приезду губернатора.
— Да подумал уж. Погодь, сейчас соберусь.
У дома Настасьи Павловны уже стояли четверо казаков. Двоих Овсянников поставил со стороны улицы, еще двоих у заднего двора.
— Глеб Маркелович? Что стряслось? — спросила Звягина, открывая нам и сдерживая зевок.
— Где постоялица твоя?
— У печи спит. А что?
— Нам ее проверить надо.
Настасья Павловна отступила в сторону. Федосья лежала на разостланном возле печи тюфяке. Когда зажгли вторую лампу, она приподнялась и уставилась на нас сквозь спутанные волосы.
— Батюшки, пожар, что ли?
— Одевайтесь, Федосья, — распорядился Овсянников. — В правление идем.
— За что же ж это?
— Пока ни за что. Проверить кое-что нужно.
Федосью сопроводили до правления. Узел с ее пожитками нес один из казаков. Овсянников послал за женщинами из ближайших домов: Людмилой Полевой, которая стирала белье в гостевом доме, и Тамарой Минюхиной, женой Петра. Обе пришли невыспавшиеся и явно недовольные такой побудкой.
Глеб Маркелович объяснил, что требуется.
— Все, что найдете, оставляете на столе и зовете меня. Осмотрите одежду, подкладку, пояс и обувь.
— Да поняли мы, — отозвалась Тамара Минюхина, — что уж теперь.
Дверь закрылась.
Мы остались в коридоре. За стеной Федосья сперва причитала, потом принялась ворчать, что честную женщину позорят перед всей станицей.
Овсянников велел мне записать время и причину повторной проверки. Отдельно продиктовал, что осмотр проводят женщины, а мужчины находятся за дверью.
— Полушубок сперва, — донесся голос Минюхиной. — Теперь кофту расстегни.
— Да сама я, сама. Руки не тяни.
Через несколько минут дверь приоткрылась.
— Глеб Маркелович, нашли.
На столе лежал небольшой медный складень на потемневшем шнурке. Обе створки были затерты до блеска. На одной едва различался Спаситель, на другой виднелась Богородица.
Именно его Федосья носила у правого бока под кофтой.
— Матушкин, — сказала она из-за двери. Голос подрагивал, но не от возмущения. — С самой ее смерти при мне. В дороге к телу привязываю, чтобы не украли. Вы про узел спрашивали, а это святыня. Я чужим ее отдавать побоялась. Да и не стану же сама перед вами раздеваться.
Крестный взял складень, повертел и положил обратно.
— Выходит, он стукнул, — сказал я.
— Похоже на то, — согласился Овсянников.
Мне стало стыдно, хоть сквозь пол провались. Глеб Маркелович посмотрел на меня.
— Извиняться будешь сейчас или опосля?
Я собрался извиниться, но не успел.
Со двора донеслись шаги. В кабинет вошла Настасья Павловна. В руках она держала выдвижной ящик от небольшого поставца.
— Глеб Маркелович.
— Что еще?
— Ложка пропала.
— Какая ложка?
— Серебряная, чайная. Мишки моего покойного. Я вечером постоялицу чаем поила, так ей давала. А тут сунулась проверить, а ящик не так задвинут.
Федосья за дверью сразу заговорила громче:
— Не брала я ничего! Да нешто мне ваша ложка нужна?
Овсянников повернулся к казачкам.
— Узел давайте глянем. И снова все просмотрим.
Федосьин скарб разложили на столе: белье, чулки, деревянный гребень, кружка, хлеб, кусок сушеной рыбы. Три монеты по-прежнему лежали в зашитом углу полотенца.
Минюхина расправила полотенце и заметила на противоположном конце несколько свежих стежков. Нитка была светлее старой, а узелок торчал снаружи.
— Это чего?
— Порвалось, — быстро ответила Федосья. — Я и зашила.
Шов распороли, на стол выпала маленькая серебряная ложечка.
Настасья Павловна схватила ее первой.
— Моя! Моя это! Вот, глядите, зарубка имеется.
Федосья перестала причитать. Сгорбленная старуха, до того едва передвигавшая ноги, вдруг выпрямилась. Теперь стало ясно: немощной она только прикидывалась.
— Подкинули мне, — сказала она.
— Кто? — спросил Овсянников.
Федосья посмотрела на обеих казачек и промолчала.
— Оформляй, — распорядился Глеб Маркелович. — Пойдет в холодную.
Настасья Павловна осталась в правлении. Ложку она не выпускала из рук и вполголоса ругала себя за то, что пустила в дом проходимку. Федосью взяли под караул, а из холодной привели Коробова.
Увидев ее, он почти не удивился.
Я устроился за столом Парамона с бумагой и чернилами. Крестный встал у печи. Федосью и Коробова посадили в разных углах кабинета. Овсянников начал расспрос.
— Еще раз. Когда вы ушли с Копыловской заимки?
— Позавчера ночью, — ответил Коробов.
— А в Лончаково пришли вчера к вечеру?
— Плутал, следы заметал.
— Федосья Матвеевна, вы когда?
— Утром ушла, я ж про то сказывала.
— Каким утром?
Она замялась.
— Вчерашним.
— Стало быть, вы вышли почти одновременно, шли одной дорогой, но встретились только здесь?
— Тайга-то большая, — буркнул Коробов.
— А зимник у нас оттуда только один, — заметил крестный. — Уж явно не по сугробам перли.
Овсянников задал еще несколько вопросов. Кто первым решил идти в Лончаково? Знали ли они о родне Звягиных? Где Коробов собирался остановиться? Почему оба не попросились в один дом?
Ответы расходились даже в мелочах. Коробов уверял, что о Звягиных не слышал. Федосья говорила, будто рассказывала ему о родстве еще на заимке. Он собирался искать работу у лошадников, она утверждала, что Степан хотел идти к плотникам.
Овсянников подозвал Настасью Павловну. Вдова положила ложку на стол и показала зарубку.
— Может, этот приходил, пока я за водой ходила? — Она кивнула на Коробова. — Со двора через задние ворота войти можно.
— Степан к ней не ходил, — резко сказала Федосья. — Он в другом доме должен был ночевать.
В комнате стало тихо. Овсянников чуть подался вперед.
— Должен был?
Федосья прикусила губу и опустила глаза.
— Я так сказала… Думала, коли выпустят, в другом доме переночует.
— В каком доме?
Она молчала, а Коробов уставился в пол.
— Вы возле старой гати договаривались или еще на заимке? — спросил Овсянников.
— Ни о чем мы не договаривались, — ответил Коробов.
— Тогда откуда она знала, что ты должен ночевать в другом доме?
Коробов сжал губы, а крестный положил перед ним ложку.
— Днем в узле ее не было. К ночи появилась. Если бы Настасья Пална хватилась утром, Федосья уже вышла бы за околицу. Ты где ее ждать собирался?
— Нигде.
— Стало быть, по тайге порознь идти хотели? Или все же одной дорогой?
Ответа не последовало.
Овсянников не стал давить дальше. Сверил их ответы по времени и задал еще два вопроса о прежних местах работы. Коробов назвал одну хабаровскую пристань, а Федосья другую. Ни хозяев, ни артельных старших они припомнить не смогли.
