Реконкиста (СИ) - Алексин Иван (книги хорошего качества txt, fb2) 📗
— А как же гарнизон, что в Люблине в осаде сидит? Да и Львовский замок, как мне докладывали, ещё держится.
— Вот и хорошо, что держится. Нам больше времени к грядущему сражению подготовиться было бы, — даже не подумал сконфузиться великий литовский князь. — Полководец иной раз и частью войска должен быть готов пожертвовать, если это для дела нужно.
— С этим не поспоришь, — неожиданно развеселился Вишневецкий. — Вот только ты, князь, не своим войском пожертвовать собрался!
— Великий князь!
— Да хватит вам уже лаяться! — вспылил и я, рявкнув на потянувшихся к саблям полководцев. — Решили уже, что в поле туркам сражение дадим, так что теперь о Варшаве вспоминать? — покосился я на Радзивилла. — А ты, пан Вишневецкий смирись, наконец, что Литва от Польского королевства отделилась. Тебя великим коронным гетманом с таким условием и возвели.
Дальше ехали молча. Вишневецкий с Радзивиллом продолжали зло коситься друг на друга, я же размышлял о судьбе двух конных сотен, посланных собрать сведения о передвижении турецкого войска и пропавших в окрестных лесах. Неужели где-то в засаду угодили? Оба отряда сразу.
— Скачет кто-то, Фёдор Борисович, — вернул меня к реальности Никифор. — Кажись из передового дозора людишки.
Я привстал в седле, наблюдая за тремя всадниками, несущимися навстречу войску во весь опор.
— Татары! — крикнул старший, осаживая коня прямо передо мной. — Верстах в двух, у переправы, — стряхнул он иней с бороды. — Сотни две сабель, может чуть больше. Реку по льду переходить собираются.
— Вас заметили?
— Не должны были, мы из перелеска их углядели. Половина уже спешилась да на лёд коней ведёт, остальные на том берегу кружат.
— Висла — река капризная— заметил, хищно прищурив глаза, Вишневецкий. — У неё и в январе в полынью угодить можно. Если навалиться большим числом, когда басурмане на этот берег переправятся, то они все скопом обратно на лёд выскочат. А там уж, как Господь рассудит.
— Тогда бить по тем, кто на берегу останется, — согласился я с не высказанным предложением гетмана. — Пошли пару своих хоругвей, пан Михаил. Пускай за недавний разгром посчитаются. Только скажи, чтобы следом за басурманами через реку не совались. Провалится татарва под лёд; туда им и дорога, нет, пускай уходят.
Вишневецкий кивнул и, не тратя слов, поворотил коня, выкрикивая на ходу команды. Я лишь покачал головой, смотря вслед скрывшемуся за холмом отряду.
Вот же, шалопут. Самому-то зачем было в сечу лезть? Как-никак, великий коронный гетман теперь, а не абы кто. Вот с кем бы Подопригора общий язык нашёл. Но бравый генерал уже, наверное, в своём имении под Москвой лежит да полученные под Ригой раны под бдительным присмотром жены, залечивает.
Долго ждать не пришлось. Дробный стук копыт, затихший было вдали, вскоре сменился треском пистолетных выстрелов и рёвом сотен глоток, а затем раздался резкий треск, хорошо слышимый даже на расстоянии и следом донеслись дикие крики тонущих в полынье людей и отчаянное, рвущее душу, ржание лошадей.
— Всё же треснул лёд, — дохнув морозным паром, размашисто перекрестился Никифор.
— Треснул, — согласился я и, вспомнив полуслепого старика посреди пепелища, сухо добавил: — Не свезло лошадям.
Когда я подъехал к переправе, всё было кончено. На берегу в побуревшем от крови снеге лежало чуть больше десятка тел, тех, кто был застигнут врасплох и не успел развернуть коней обратно к реке. На льду, ближе к середине Вислы, чернела полынья — огромная, неровная, с обломанными краями, и ней ещё кто-то барахтался, цепляясь за кромку, но как-то вяло, явно уже смерившись с неизбежным.
— Всё по-моему вышло! — оглянулся Вишневецкий, вытирая саблю пучком снега. — Сами провались. Кинулись обратно на реку все разом, когда мы налетели, вот лёд и не выдержал. Кто в воду ушёл — тем уже не спастись, мороз да течение своё дело сделают.
— Много за реку ушло?
— С полсотни. Может, чуть больше.
— К Кантемир-мурзе теперь поскачут, — нейтральным голосом заметил Радзивилл. — А тот уже туркам о нашем появлении сообщит.
— Можно подумать. что они раньше о том не знали, — пожал я плечами. — Не зря Мурад-паша к нам навстречу от Люблина двинулся. В плен хоть кого-нибудь взяли, Михаил Михайлович? — спросил я, впрочем, не очень надеясь на положительный ответ.
— Двоих, — кивнул гетман в сторону десятка всадников, столпившихся в сторонке у берега. — Один, сразу видно, что дурной, можно глотку резать, а вот другой, похоже, что десятник. С этим и потолковать можно.
— Так первого пускай, и режут, — окаменел лицом Радзивилл, — но только медленно, без спешки, на глазах у другого. Глядишь, разговорчивей станет. И костёр пусть разведут. Калёное железо язык вернее развяжет.
Я отвернулся, сдерживая возражения. Вроде не первый год в этой эпохе живу и в пыточную людей не раз посылал, а привыкнуть никак не могу. Хоть уши затыкай и, куда глаза глядят, беги. Нельзя. Этакой слабости поляк с литвином не поймут. Ославят потом на всю Европу, не отмоешься. Ладно. Будем надеяться, что степняк из себя стойкого борца за идею изображать не станет и сразу всё, что знает, выложит. А там только знак подать, и прирежут по-быстрому.
— Времени нет, здесь долго стоять, — отрезал я, как можно суровее нахмурив брови. — Солнце скоро к закату клониться начнёт, а мы в дороге. Пусть притащат сюда басурманина. Не станем молчать — свезло ему, быстро умрёт, нет — с собой прихватим и уже на привале, не спеша, вдумчиво потолкуем.
Ждать долго не пришлось. Связанного татарина быстро приволокли два дюжих ратника, поставили на колени, положив руки на плечи.
— Мда, — протянул я, рассматривая неказистый доспех, явно собранный из чего попало: старую кольчугу, порванную под мышкой и связанную сыромятным ремнём, надетый поверх неё засаленный, кожаный куяк с нашитыми железными пластинами, стёртые до блеска кожаные наплечники. — Это точно десятник? У меня тати на дорогах побогаче броньку носят.
— Сказывает, что десятник, — брезгливо скривил губы Вишневецкий. — Ежели сбрехал, ему же хуже будет.
— Посмотрим, — ответил я, вдыхая морозный воздух и заговорил по-татарски, буравя пленника взглядом: — Ты сегодня умрёшь. Это неотвратимо и здесь уже ничего нельзя изменить. Но ты ещё можешь сам выбрать; какой смертью тебе умирать. Здесь, быстро, под ножом одного из моих воинов или чуть позже, визжа и корчась под раскалённым железом.
— Я буду говорить, паша, — затряс татарин жидкой бородёнкой. — Всё, что знаю, скажу.
Я мысленно фыркнул, сомневаясь в глубине познаний пленника. Эх, если бы не пропавшие где-то в лесах, отправленные на разведку отряды. Вот когда Подопригору добрым словом вспомнишь!
— Кто у вас старший? Куда шли? Где войско серидара Мурад-паши?
— Я из чамбула Девлет-аги, господин. Нам было велено Кантимир-пашой предать все окрестности огню и сообщить, если встретим войско неверных.
— Уже встретили, — хмыкнул Никифор.
— И сообщили, — добавил я, бросив взгляд на вытоптанный копытами снег на другом берегу. — Где турецкое войско? — повторил я свой вопрос. — Далеко отсюда?
— Навстречу тебе идёт, паша, — плоское лицо степняка оскалилось в хищной улыбке. — Если здесь ждать станешь, дня через три появятся, побежишь — чуть позже догонят.
— Ах ты, нехристь поганый! — начал слазить с коня Никифор. — Это государь побежит⁈ Да я из тебя всю душу сейчас вытрясу!
— Погоди, Никифор, — остановил я того. — Последний вопрос. Сколько у Мурад-паши воинов в войске?
— Да кто же о том знает, паша? — явно растерялся от заданного вопроса десятник. — А я и считать толком не умею. Скажу только, что столько воинов в одном месте я в жизни не видывал. В походе идут, земля дрожит. Много! Очень много!
Много. Много — это сколько угодно может быть. Под этакое число и десять, и сто тысяч подвести можно.
Впрочем — это не так уж и важно. Сколько бы воинов не вёл с собой Мурад-паша, сражение всё равно состоится. Не для того я ввязался в эту войну, чтобы в последний момент отступить, отказавшись в пользу османов от всех своих завоеваний.
