Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный (читать книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Ворчал и плевался он до самой коновязи, но шел следом. Под навесом у плетня мерно жевала сено рослая гнедая кобыла, а рядом с вилами в руках стоял жилистый обозный конюх. Едва я объяснил, зачем пришел, мужик набычился и заслонил лошадь плечом.
— И думать забудь! Кобыла казенная, под расписку, ты ей сейчас хвост обкорнаешь, а с меня вагенмейстер три шкуры спустит! Да и зашибет она тебя копытом — мне потом за калеку отвечай!
— От двух десятков волосин хвост у твоей кобылы не отсохнет, — возразил я. — А у меня в сарае боец без глаза остаться может.
— Ничего не знаю, ступай откуда пришел! — Конюх с вызовом воткнул вилы в кучу сена.
Уговаривать его дальше было бесполезно, и у меня уже сложился другой план. Я отвел Кузьму на пару шагов за плетень.
— Кузьма, подсобишь? — негромко спросил я и кивнул на конюха.
— А что от меня требуется-то? — Кузьма покосился на вилы в сене и перехватил свой холст поудобнее.
— Да всего ничего, отвлечь только.
Кузьма почесал подбородок и поглядел вдоль коновязи, где у крайнего мерина никого не было. Ворчать он наконец перестал, и лицо у него стало задумчивым.
— Ну, если отвлечь, попробовать можно.
— Ну вот и давай, — усмехнулся я.
Кузьма тяжко вздохнул, сунул мне в руки сверток с холстом и вразвалку, с видом знатока двинулся вдоль коновязи к крайнему мерину.
— Слышь, хозяин… — громко протянул цирюльник, присаживаясь у задней ноги мерина. — А чего это у тебя крайний конь на левую заднюю хромает? Уж не гвоздь ли кузнец криво в копыто загнал? Глянь-ка, как бы к утру ногу не разнесло, опять ведь скажете, что лазаретные сглазили!
Конюх грязно выругался, бросил вилы и торопливо зашагал к Кузьме разбираться с подковой. Я же спокойно подошел к гнедой сбоку, ласково похлопал ее по теплому крупу, чтобы не взбрыкнула, и перебрал пряди у самого корня хвоста, выбирая самые длинные и ровные черные волосины.
Дергал резко, по три-четыре штуки за раз. Кобыла лишь недовольно переступила ногами и покосилась на меня фиолетовым глазом, правда, на прощание все-таки смазала мне хвостом по бритому затылку.
Я сунул волос за пазуху и отошел к плетню. Конюх все это время стоял на коленях возле мерина и ощупывал ему копыто, а Кузьма заглядывал ему через плечо и давал советы.
— Да нет, все нормально вроде, все добротно сделано, — проворчал конюх и разогнул спину.
— Значит, в самом деле показалось, хозяин, — сказал Кузьма, заметив меня у плетня. — Ну, ты главное не серчай. Береженого Бог бережет.
Конюх обругал его еще раз и вернулся к своей кобыле. Того, что в хвосте у нее стало меньше волос, он так и не заметил.
Вернувшись в сарай, я первым делом промыл конский волос в горячем зольном щелоке, чтобы растворить животный жир и грязь, а затем пятнадцать минут прокипятил прядь во втором горшке Аксиньи вместе с самой тонкой иглой, острие которой предварительно довел на мелком точильном камне.
Прокипяченный волос я опустил в склянку с хлебным вином из фляги.
Фрол, наблюдавший за моими приготовлениями от печи, мрачнел с каждой минутой.
— Во второй раз колоть себя не дамся, Василий, сколько ни уговаривай. В прошлый раз еле вытерпел, пока ты зашивал.
— Не дашься — гной пойдет под кожу лба к глазу и в кость, — спокойно объяснил я. — Тогда придется мне тебя резать ланцетом до самой кости, и будет вдесятеро больнее. Выбирай.
Фрол страдальчески потрогал повязку и долго молчал. Потом он покосился на склянку с длинными черными волосами.
— Ладно, уломал, шей давай. Только чем это ты собрался, друг?
— Волосом из конского хвоста.
— Кобыльим хвостом⁈ Мужики ж в роте засмеют, скажут — Фролу заместо брови уздечку пришили!
— Зато рубец останется тонкий, как нитка, — усмехнулся я. — Садись давай.
Фрол обреченно вздохнул и опустился на чурбак. Гришка без команды встал сзади и крепко зажал его бритую голову в своих медвежьих ладонях.
Кончиком ланцета я поддел разбухшие пеньковые стежки, выдернул гнилую нить, выпустил скопившийся гной и тщательно промыл рану хлебным вином из фляги.
Ушивать инфицированную рану наглухо было нельзя — требовалось лишь сблизить разошедшиеся края парой направляющих швов, оставив у нижнего угла свободный отток.
Тонкая подточенная игла с конским волосом прошла сквозь кожу удивительно мягко, без рывка — гладкий волос скользил в тканях, точно хирургическая леска. Я завязал на шве обычный узел и потянул за концы, чтобы стянуть края раны. Но волос оказался слишком жестким и скользким, узел тут же развязался, и края снова разошлись.
— Ох, Василий, глянь — разъехалось! — ахнул над ухом Гришка.
Я лишь кивнул, потому что обычный узел на таком волосе и не должен был держаться. Перехватив концы пальцами, я положил классический двойной хирургический узел в три перехлеста и зафиксировал третьим страховочным витком. Стежок сел намертво. Следом лег второй.
— И что… уже все, что ли? — недоверчиво спросил Фрол, открывая зажмуренный глаз, когда я уже накладывал поверх чистую салфетку. — Я толком и не почувствовал даже.
— Ну вот видишь, а боялся-то как, — ответил я.
Оставшиеся прокипяченные волосины я сразу вдел в две запасные иглы, намотал на чистую щепку и опустил в склянку со спиртом — получился готовый стерильный шовный набор на случай экстренного кровотечения.
Вытирая ланцет, я с досадой попробовал его кромку ногтем. Железо было дрянное, мягкое — после трех-четырех разрезов лезвие тупилось и начинало мять кожу, а в щель между клинком и клепаной костяной ручкой набивалась кровь, которую не вываришь никаким кипятком.
Ни нормальных кровоостанавливающих зажимов, ни длинных пулевых щипцов, ни пуговчатого зонда у меня не было. Чтобы двигаться дальше, мне позарез требовался настоящий цельнометаллический инструмент из хорошей оружейной стали.
Вот только чем платить кузнецу-оружейнику, я пока понятия не имел. Об этом и думал, засыпая сегодня ночью. Но ответа так и не нашёл.
А под утро меня разбудил холод: вся спина под рубахой оказалась мокрой. Я опустил руку с лежанки вниз — и пальцы по костяшки ушли в ледяную жижу.
Весь сарай оказался затоплен.
Глава 19
С прохудившейся крыши сарая текло в десять ручьев, а за бревенчатой стеной стоял глухой, непрерывный гул оседающего снега и бегущей воды. В темноте барака уже матерился Евсей, пытаясь вытащить из лужи бредящего горячечного.
Пришла большая мартовская оттепель. Наш сарай стоял в самой низине у берега Свислочи, и теперь вся талая вода с верхних огородов и улиц Минска хлынула прямиком под наши стены. Гришка застыл посреди прохода с ведром в руках — мутная вода плескалась ему по щиколотку.
Восемь десятков ослабленных людей лежали на промокшей насквозь, ледяной соломе. Для тифозных в жару и обезвоженных поносных провести сутки в такой ванне значило одно — тяжелое воспаление легких и смерть половины барака еще до конца нашего спора с Фогелем.
Людей нужно было немедленно поднимать над полом, но сухих досок на настил у нас не было.
Я выскочил за ворота под мелкий моросящий дождь и оглядел раскисший двор. Вдоль соседних амбаров длинным рядом чернели обозные сани, без лошадей, вмерзшие полозьями в серую кашу.
По весенней распутице на санях уже не поедешь, зато деревянный настил у них крепкий и стоит как раз в полуметре от земли! Значит, этим и надо было воспользоваться, чтобы поднять людей из воды.
Старший обозный в мокром тулупе сидел под навесом на передке крайних саней и угрюмо строгал колышек.
— Здорово, дядька, — сказал я и остановился рядом с санями. — Что, никуда твои сани больше не тронутся?
— Да как им тронуться? — Обозный поднял глаза от колышка и кивнул на дорогу. — Снег подтаял, распутица началась. Вот подсохнет, так все на телеги и перейдем.
Я помолчал, глядя, как с полозьев капает талая вода. Обозный снова взялся за нож, и видно было, что разговор он считает законченным.
