Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный (читать книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
То был как раз писарь Фогеля. Именно этот человек должен был вести учет нашего соревнования с сараем Митрофана. Вот только, что интересно, за все эти дни я его толком видел один или два раза. Особого желания посещать нас он явно не имел и ходил как можно реже. Заметив происходящее, он обратился к капралу.
— А куда ж вы этих ведете, господин капрал? — спросил он негромко. — У меня они не отмечены.
— Да как это куда? — Капрал помахал бумагой. — Домой веду, в роту свою. Вот бумага господина лекаря Келлера.
— Бумага-то господина Келлера, конечно, это хорошо, — писарь даже не взглянул на нее, — только выписку подписывать должен господин штаб-лекарь, а никак не Келлер.
— Вот вы это со своими штаб-лекарями и решайте. Мое дело простое, мне людей в строй вернуть надо, а остальное уже не мои заботы, — ответил капрал.
Писарь нисколько не обиделся и достал из-за пазухи сложенный лист. Я подошел вплотную, чтобы посмотреть, что у него такое.
— А что это у тебя там? Что, опять пришел подсчитывать?
— Да-да, по сараю твоему, Василий, значится, отчет новый. — Он провел по листу ногтем, не поднимая глаз. — У тебя, смотрю, уже семеро мертвых накопилось.
Я сжал зубы, едва держась, чтобы не выругаться. Четверых из этих семерых мы и правда вытаскивали сами. Это были пациенты, которых я уже не мог спасти, когда только появился в гнилом сарае. Они и так были максимально ослаблены и просто не выдержали. И только сейчас до меня дошло, что цифра не сходится.
— Семеро? Откуда семеро? — Я ткнул пальцем в его лист. — У нас же четверо было.
— Ничего не знаю. — Писарь отодвинул лист подальше от моего пальца. — Вон посмотри. Тебе же третьего дня как раз на телегах пациентов привозили.
Я вспомнил те телеги, ещё до оттепели. Шестеро там было. Да там же троих уже мертвыми довезли. Мы их даже на лавки переложить не успели, как выяснилось, что никто из них не дышит и пульса нет.
Впрочем, сделать здесь что-то было сейчас категорически невозможно, поскольку всем заведовал Фогель, а писарь либо сидел у него на крючке, либо сам был завязан на всем происходящем. Ругаться с ним было бесполезно. Но и просто так оставлять происходящее я тоже не мог, поскольку это портило весь наш счет.
— Погоди минуту, капрал, — сказал я и крикнул в сторону сарая: — Рыжий, неси лом!
Вдвоем мы отодрали от сбитых ворот широкую доску, почти не тронутую гнилью. Рыжий прихватил ее обрывком вожжи к столбу у входа, на уровне глаз.
Я достал нож и прочертил посередине доски борозду, разделив ее на две половины. На левой я выстрогал, хоть и с большим трудом, изображение сердца, а на второй подобие черепа.
— И что же это вы такое тут учудили? — Писарь подошел поближе и впервые посмотрел на происходящее. — На что это похоже?
— На отчетную доску. Вас же сложно поймать, вы все такой занятый человек, вот я и решил облегчить вам работу. Лежит у нас здесь восемь десятков. Каждый выздоровевший будет оставлять свою пометку на половине, где сердце, даже если останется здесь помогать. Хоть бы крест. А если человек умрет, отметку за него будет делать лекарь. Четверых наших умерших я отмечу сразу. А тех, кого уже мертвыми привезли, будем отдельно записывать при возницах и служителях, чтобы потом на нас не вешали.
— Это что ж за варварство? — возмущенно заявил писарь.
— Варварство не варварство, а полезная затея, чтобы как раз все видели. Да к тому же не даст всяким ушлым мужикам с отчетами юлить и привирать.
— Это кого это ты обвиняешь? — Чернильница у него на шнурке закачалась. — Что это за намеки? Как ты смеешь обвинять меня в подлоге?
— А разве я вас обвинял в подлоге? — удивился я как можно искреннее. — Я, кажется, лишь сказал про всяких ушлых мужиков. Разве это про вас была речь?
Писарю на это было нечего ответить.
— Да и что это? — Я пожал плечами. — Не более чем солдатская затея.
Я протянул нож рукоятью вперед первому из троих выздоровевших. Солдат оглянулся на капрала, и тот с широкой ухмылкой кивнул, с удовольствием косясь на писаря. Солдат тоже рассмеялся и взял у меня нож.
— Это мне по нраву. Знал бы грамоту, так и написал бы здесь, что Никитка был здесь.
Он подошел к доске и поставил на половине с сердцем первую большую отметину, а вслед за ним и его товарищи. Я подозвал рыжего, чтобы тоже оставил, а затем вырезал четыре черты под черепом.
Надо было видеть лицо писаря, когда это происходило. После этого писарь развернулся на каблуках и, возмущенно пыхтя, ушел явно жаловаться своему начальству.
Мы с Кузьмой ели кашу у ворот сарая, на двух чурбаках. Кузьма пришел от Келлера за прожаренным холстом и не спешил уходить, раз раздавали кашу. Глаза у меня слипались прямо над миской. Впрочем, и Кузьма не выглядел особо бодрым.
Едва я разлепил веки, как увидел, что Кузьма вытирает ложку о собственный живот. На нем был все тот же фартук, что и в мой первый день. И кажется, с каждым днем он становился все темнее и блестел все ярче, и теперь в него можно было едва ли не смотреться.
— Кузьма, ну сколько тебе говорить? Вывари ты его наконец в щелоке. Ты же заразу с ним разносишь. Это уже кошмар какой-то.
— Что, опять двадцать пять? — Кузьма даже ложку опустил. — Ты, Васька, чего к фартуку цепляешься? Лучше на свои холсты посмотрел бы. Я этот фартук столько лет ношу, а он никому еще не мешал.
— Тебе-то он не мешает, да только он у тебя гниль, поди, разносит. Ты в нем к раненому наклоняешься, а потом этими же руками за холст берешься.
— Тю-тю-тю, Васька, ты давай не заговаривай. Я теперь едва ли не перед каждым руки золой мою. На меня уже Келлер начинает ворчать, и меня уже все поварихи знают, я к ним каждый день захаживаю за золой. А фартук, чтоб ты знал, вещь справная. Мне он еще от отца достался, он у меня кожевенником был. Вон вчера на фартук кровью плеснуло, так я ладонью как смахнул, и хоп, и нету ее. А твой холст чистый вроде бы весь, а как впитает, так потом хоть вари его, хоть нет, а всю гадость в себе и держит.
Кузьма с гордостью щелкнул себя по животу и снова принялся за кашу. Я же задумчиво уставился на его фартук.
А ведь кровь с такого фартука и вправду должна была стекать. Если Кузьма не врал, то многолетний жир, впитавшийся в ткань, просто не пускал больше никакую жидкость. То есть этот слой жира мешал коже промокать. От заразы, конечно, не защищал: та оставалась на поверхности, и Кузьма потом разносил ее руками.
И вот тут я задумался. У нас же холсты подмокали насквозь. Та же самая солома впитывала в себя будь здоров, отчего ее приходилось часто менять, а при постоянной сырости кругом все это гнило прямо под боком и питало всевозможную заразу. Да и лежать на гнилой соломе никому никогда не посоветуешь. Но не было здесь, увы, ни нормального сменного белья, которое можно было бы регулярно менять, ни чего-либо еще.
С другой стороны, если взять какой-нибудь кусок льняной ткани и пропитать льняным маслом, а потом дать ему как следует высохнуть, может получиться подстилка, которая не будет пропускать влагу. Сверху — чистый холст, чтобы больной не лежал прямо на ней. Вот только сырое масло сохнет долго, а от частого мытья щелоком покрытие может испортиться. Сначала бы проверить на небольшом лоскуте, выйдет ли вообще толк. Да и где взять такое масло?
Мой ход мыслей неожиданно нарушил Кузьма.
— Ты чего застыл, Васька? Каша стынет, того и гляди голодным останешься.
— Да так, про фартук твой все думаю. Может, ты и в самом деле прав, вещь, кстати, славная. А постирать его все же отправь, потому что с остатками каши ходить посреди больных всяко неприлично.
Кузьма что-то проворчал, но согласно кивнул. Доев, он сунул ложку за голенище и глубоко вздохнул, подставив лицо весеннему ветру, тянущему с реки.
— И что это за город вообще такой, скажи ты мне, Васька? Заборов толком нету, в лавках пусто, за каждым углом говорят так, что половины не разберешь. Спросишь дорогу, а местные мужики глаза отводят. Такое чувство, будто я к ним кур воровать пришел.
