Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор (прочитать книгу .TXT, .FB2) 📗
Я не должен лезть в политику открыто. Моя власть должна быть невидимой. Технократической.
— Петр Алексеевич? — голос царя вырвал меня из раздумий. — Ты чего там застыл, как соляной столб? О чем думу думаешь?
Я вздрогнул. Натянул на лицо спокойную, чуть усталую улыбку.
— Думаю о трубах, Государь.
— О трубах? — удивился Петр.
— О водоводе для твоего нового Версаля. Там перепад высот сложный, боюсь, чугун не выдержит давления. Придется особый сплав придумывать.
Петр рассмеялся, хлопнув себя по бедрам.
— Ох, граф! У нас полмира в кармане, мы над Царьградом висим, а ты о трубах! Скучный ты человек, ей-богу.
— Кто-то же должен быть скучным, Ваше Величество. Пока ты историю творишь, кому-то надо на простые вещи смотреть.
— Верно, — кивнул он. — Верно.
Он снова повернулся к окну, довольный, уверенный в себе и в своем «механике».
Спустя месяц в Петербурге нас встречали. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над Царицыным лугом золотистым туманом, в котором тонули шпили и купола.
Город ревел от сотен голосов. Пушечный салют с бастионов крепости сливался с перезвоном колоколов, создавая канонаду, от которой дрожали стекла. Весь Петербург, от знати до последнего портового грузчика, высыпал на улицы.
Они встречали победителей.
Когда армада появилась в небе, толпа на мгновение затихла. Двадцать три серебристые сигары, сверкающие на солнце, шли низко, над самыми крышами. Тени от гондол скользили по лицам людей, вызывая трепет. Это было зримое воплощение силы. Небесное воинство Империи.
Флагман, моя «Катрина-1», плавно пошел на снижение. Мы садились прямо в центре луга, расчищенного гвардейцами. Остальные корабли уходили на базу в Острожное, но нам предстояло сойти здесь, в сердце праздника.
Гондола коснулась травы. Люк распахнулся.
Первым на землю ступил Петр.
Он не стал надевать парадный мундир. Простой зеленый кафтан, треуголка без перьев, запыленные сапоги. Но именно таким — огромным, усталым, пропахшим морем и порохом — его и любили. Царь-плотник. Царь-солдат.
Рев толпы ударил в уши плотной волной. Шапки летели в воздух.
Следом вышел Алексей. Наместник. Он шел чуть позади отца, но держался прямо. Исчезла та юношеская сутулость, которую я помнил. Война выпрямила его позвоночник. Он смотрел на толпу спокойно, без страха. Он знал, что заслужил эти крики.
За ним выкатился Меншиков. Светлейший, в отличие от царя, сиял золотом и бархатом. Он улыбался, махал рукой, кланялся на все стороны, купаясь в обожании (или зависти) толпы.
Я вышел последним.
Нас ждали.
Екатерина, нарушая этикет, сбежала с помоста навстречу мужу. Петр подхватил ее, прижал к себе так, что, казалось, хрустнули ребра. Он уткнулся лицом в ее плечо, пряча глаза.
Изабелла — великая княгиня — стояла, вцепившись в перила, бледная как полотно. Когда Алексей подошел к ней, она не сделала реверанс. Она просто упала в его объятия, и я видел, как трясутся ее плечи.
Даже Жаннет была здесь. Она стояла в стороне, в тени ложи, но Меншиков нашел ее взглядом. Он послал ей воздушный поцелуй — жест наглый, скандальный, чисто меншиковский, но в нем было столько нежности, что никто не посмел осудить.
Я искал Анну.
Она стояла у самой кромки оцепления. Строгое платье цвета темной стали, ни одной лишней детали. Прямая спина, сжатые губы. Староверка.
Она смотрела только на меня.
Я прошел сквозь строй гвардейцев.
— Здравствуй, — тихо сказал я.
— Здравствуй, — ее голос был ровным, но в глазах плескалась такая глубина, что у меня перехватило дыхание. — Долго же ты летал.
— Пришлось сделать крюк. Через Царьград.
— Наслышана. Вся Европа уже наслышана.
Она взяла меня за руки.
— Я боялась, — прошептала она так, что слышал только я. — Впервые в жизни боялась по-настоящему. Не за дело. За тебя.
— Я вернулся, Аня. Я же обещал.
— Обещал… — она грустно улыбнулась. — Ты много чего обещаешь. И, что самое удивительное, выполняешь.
Она огляделась по сторонам, убедилась, что на нас никто не смотрит (все взгляды были прикованы к царю), и придвинулась вплотную.
— Я должна тебе кое-что сказать.
— Что-то случилось? С заводами? С отцом?
— Нет. С нами.
Она взяла мою руку и, прикрыв своим широким рукавом, прижала к своему животу.
Глава 29
Осень 1710 года накрыла Игнатовское золотом и густыми туманами. Ветер срывал с берез последние листья, швыряя их под ноги часовым, охранявшим периметр летного поля. Здесь, вдали от столичной суеты, кипела работа, о которой знали единицы.
Поднявшись в гондолу «Катрины-1», я огляделся. Флагман, вернувшийся из легендарного рейда на Лондон, стоял в эллинге, разобранный до винтика. Снятая обшивка обнажила скелет из алюминиевых труб — нашего драгоценного, штучного металла, — по которому, проверяя каждый стык, ползали механики.
Однако меня интересовал не корпус. В кормовом отсеке, резко выделяясь среди привычных конструкций, темнел укрытый брезентом агрегат.
Кузьмич, старший мастер, сдернул грубую ткань. В нос ударил резкий запах спирта и горелого масла.
— Вот он, барин. Наш «уродец».
Двигатель внутреннего сгорания.
Громоздкий, грубый, отлитый из чугуна одноцилиндровый монстр. Маховик размером с тележное колесо, примитивная система зажигания на калильной трубке — свечи нам пока не давались. Он работал на спирту, чихая и плюясь копотью, но главное —работал.
Мы установили его на каждый из тридцати трех аппаратов перед вылетом в Европу тайком, как вспомогательный привод для рулевого винта. Задача стояла простая: выжить.
Я провел пальцем по закопченной головке цилиндра.
— Разбирали?
— Вкладыши съело, кольца залегли. Нагару столько — пальцем скрести можно.
— Заклинил?
— Никак нет. Крутил, пока спирт был. Часов сорок в сумме намотал.
Я выдохнул. Сорок часов. В условиях дикой вибрации, холода, на дрянном масле. Чистая победа.
Для авиации пар — тупик: котел неподъемен, вода тянет на тонны, уголь пожирает полезный объем трюма. Этот же «малыш», при всей своей капризности, выдает ту же мощность, будучи в пять раз легче.
— Готовь чертежи, Кузьмич. Будем лить серию. Двухцилиндровый. И… попробуй сделать рубашку охлаждения из меди. Чугун слишком греется.
Первый шаг к настоящей авиации сделан. К самолетам.
Вечером, когда стемнело, я заглянул в оружейную. Помещение встретило запахом оружейной стали и орехового масла. У верстака колдовал Федька, мой лучший лекальщик.
— Готово?
Вместо ответа он протянул длинный, увесистый сверток. Развернув промасленную фланель, я ощутил холод металла.
Штуцер. СМ-3. «Спецмодель».
Удлиненный ствол, полированный до черноты воронова крыла. Приклад с хищным изгибом, ложащийся в плечо как влитой. Но ключевая деталь крепилась сверху. Латунная труба на кронштейнах. Оптический прицел. Женевские линзы, просветленные — насколько это вообще возможно в восемнадцатом веке, — с тончайшей сеткой из паутины, вклеенной между стеклами.
Вскинув оружие, я поймал в перекрестие шляпку гвоздя в дальнем углу мастерской. Идеальная четкость.
— Орлова позовите.
Василь вошел через минуту. При виде штуцера он замер.
— Что это, Петр Алексеевич?
— Инструмент. Для ювелирной работы.
Я передал ему винтовку. Приложившись к окуляру, Орлов судорожно втянул воздух.
— Вижу… вижу трещину на штукатурке. Это же на триста шагов?
— На восемьсот, Василий. В голову.
Опустив ствол, он посмотрел на меня с благоговением.
— Это же… Можно снять обслугу, не входя в зону картечи. Убрать часового, и никто не поймет, откуда прилетело.
— Именно. Для твоих парней. Личная охрана Государя и Наместника. Ну и… на всякий пожарный. — Я понизил голос. — Ушакову — ни звука. Пусть Андрей Иванович думает, что мы все еще воюем мушкетами. Надо отладить работу.
