Звездные Рыцари (СИ) - Винокуров Юрий (электронная книга txt, fb2) 📗

Я разложил всё необходимое молча, методично, как делал всегда, когда хотел успокоить голову делом: верёвка — рядом, на всякий случай; фляга — открыта, чтобы можно было дать Олегу глоток, если он начнёт хрипеть; аптечка — также рядом, хотя я понятия не имею, чем бинт и антисептик может помочь в данной ситуации. Винтовку также положил рядом, не для Олега, а так, чтобы я мог схватить её одним движением, если из леса вылезет что-то излишне любопытное. Ну а «Gladius» я просто воткнул рядом в землю, хоть меня немного и покоробило такое обращение с оружием, зато удобно.

Олег стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к камню, и смотрел на меня, немного хмурясь. Смотрел так, будто пытался понять — буду ли я его пытать, либо буду спасать, при этом он не может решить, чего боится больше. Я поймал себя на том, что мне хочется сказать ему что-то «человеческое», вроде «всё будет нормально», хотя я прекрасно понимал, что в мире, где нормальность измеряется количеством часов, которые ты прожил, такие фразы звучат хуже любой лжи.

— Подойди, — сказал я спокойно, и сам удивился, насколько ровным получился голос, потому что внутри всё меня сидел страх, но не страх перед тварями или Скверной, а про то, что я могу сделать с человеком одним неверным движением или мыслью.

Олег подошёл, остановился рядом, и тихо спросил:

— Это будет… больно?

Вопрос был простой, и от этого у меня внутри что-то неприятно сжалось, потому что простые вопросы всегда предполагают простые ответы, вот только у меня таких ответов не было.

— Понятия не имею, — честно ответил я без паузы, потому что если начать юлить, он почувствует это мгновенно, а нам сейчас не нужна ни ложь, ни жалость. — Предполагаю, что будет. И ты можешь отказаться.

Он моргнул, словно не ожидал услышать «можешь», и я понял, что в нём всё ещё живёт тот самый обычный человеческий рефлекс — цепляться за выбор, даже когда выборов почти нет.

— Но если я откажусь, то… — он сглотнул, и голос на секунду просел, — тогда Грейн меня убьёт.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Скорее всего, да, — сказал я так же ровно. — Либо он убьёт тебя, либо он посадит тебя на верёвку и будет ждать, когда ты сорвёшься, чтобы убить тебя уже «по правилам». И я не хочу, чтобы ты умер вот так. Потому что это будет тупая смерть, и она ничего не решит.

Олег опустил взгляд на свои руки, на грязь под ногтями, на дрожь, которая то появлялась, то исчезала, и будто бы собирался сказать что-то важное, но не нашёл слов, и в этом молчании было больше согласия, чем в любом «да».

Я медленно выдохнул, заставляя себя не торопиться, потому что торопливость, по заветам старого Ульриха нужна «только при ловле блох», и продолжил, уже чуть мягче, но не позволяя себе скатиться в утешение:

— Слушай внимательно. Всё, что сейчас буду делать — это не про «спасти тебя». Это не про «выгнать Голос» одним рывком. Это всего лишь попытка сделать так, чтобы ты не стал полноценной чёртовой «дверью», что бы эта фигня не значила. Чтобы ты мог нормально функционировать и не «ломаться» от каждого шороха. Чтобы ты просто мог оставался собой. Олегом Собиным. Человеком.

Олег поднял глаза, и в них была простая просьба, почти детская, хотя и сказанная взрослым человеком:

— А если не получится?

Я молчал секунду, потому что сказать правду было тяжело, а сказать неправду — ещё тяжелее.

— Тогда я хотя бы буду знать, что сделал всё, что мог, — ответил я наконец и невесело усмехнулся. — И ты тоже будешь это знать, но… тебе будет всё равно, потому что ты, скорее всего, будешь мёртв.

Олег усмехнулся в ответ криво, с явным сарказмом.

— Прекрасно звучит, Виктор. Прямо… как речь перед расстрелом. И это очень… успокаивает.

Я мог бы ответить жёстко, мог бы просто послать его, мог бы сказать что-то вроде «не нравится — иди», и это было бы даже легче для меня, ведь мне не нужно было бы ничего решать, но… вдруг я поймал себя на том, что я всё равно останусь палачом, даже если просто отпущу его, не попытавшись. Просто физически его тогда убьёт кто-то Дургой.

— Других слов у меня для тебя нет, — покачал головой я.

Олег кивнул, и это был тот кивок, который делают люди, когда перестают ждать от мира справедливости и начинают ждать от себя только одного — выдержать и, желательно, не сломаться.

— Что мне делать? — спросил он.

Вот сейчас начиналась настоящая работа, и я почувствовал, как внутри меня поднимается не злость и не ярость, а то самое холодное, собранное состояние, которое Маршал называл волей, и от которого мир становится чуть тяжелее не снаружи, а внутри тебя самого, потому что ты перестаёшь колебаться и принимаешь решение — к чему бы это решение не привело.

— Первое, — сказал я, и это прозвучало, как приказ, потому что это и был приказ, только не противнику, а человеку, который попросил дать ему шанс. — Ты не геройствуешь.

— Я и не собирался, — хрипло выдохнул он, и на секунду в этом выдохе мелькнуло что-то живое.

— Второе, — продолжил я, — ты говоришь мне сразу, если тебе кажется, что ты «уплываешь». Не когда уже поздно. Не когда ты уже видишь долбанную пустоту или что ты там вообще видишь. А на первом же ощущении. «неправильности»!

Олег помедлил, потом кивнул.

— Третье, — я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза, чтобы он понял, что это не «пункт инструкции», а граница. — Если ты скажешь «стоп», я не остановлюсь, даже не пытайся. Я сам буду решать, когда остановиться и никак не иначе. Это не обсуждается.

Олег сглотнул и снова кивнул, медленно.

— Четвёртое, — добавил я уже тише, — если ты начнёшь говорить чужими словами… молчи. Закрой рот. Прикуси язык, если надо. Я не буду разбираться, кто говорит. Я или дам тебе в рожу, чтобы ты пришел в себя, или же остановлюсь и… шансы на успех сильно уменьшатся.

Олег побледнел, но не отступил.

— Понял.

Я выдохнул ещё раз, коротко, как перед прыжком.

— Тогда встань сюда, — я показал ему место в узкой ложбине, где он будет упираться спиной в камень, где я смогу держать дистанцию. — Ноги шире. Руки вдоль тела. Дыши. Смотри на меня.

Олег занял место, неловко, но послушно, как человек, который не верит, что это может помочь, но верит, что понимает, что это его единственный шанс, и я вдруг понял, что под всей моей жёсткостью, под всеми моими правилами, под этим сухим командирским голосом всё равно сидит что-то упрямо человеческое, потому что мне было не всё равно, будет ли ему больно, и мне было не всё равно, сможет ли он выдержать, и мне было не всё равно… останется ли он человеком хотя бы ещё на один день.

Я сделал шаг назад, удерживая в голове не картинку «враг», а картинку «человек», и именно это было самым трудным, потому что на человека страшнее давить, чем тварь.

— Сейчас начнём, — сказал я.

И впервые за долгое время мне захотелось добавить «держись», но я не добавил, потому что «держись» — это тоже форма слабости, которую легко превратить в просьбу, а просьбы здесь не работают, здесь работают только правила и воля.

Я просто поднял взгляд, собрал внутри себя холодное, тяжёлое спокойствие и, не позволяя ему превратиться в ярость, начал давить…

Сначала ничего не произошло. Вообще ничего, кроме того, что воздух будто бы стал чуть плотнее, как бывает перед грозой, когда ты ещё не слышишь грома, но уже ощущаешь кожей, что небо «налилось силой». Это ощущение, как ни странно, успокаивало, потому что оно было понятным и физическим, а значит — контролируемым: не шёпот, не видение, не чужие слова, а просто тяжесть, которую я сам впустил в грудь, удержал, собрал в кулак и не позволил расползтись по миру волной. Пока не позволил…

Олег стоял, упираясь лопатками в камень, стараясь держать спину ровно, а плечи — неподвижными, словно любая дрожь могла спровоцировать во мне ту самую ярость, которой он боялся не меньше, чем Голоса, и первые несколько секунд он даже выглядел почти спокойным, но это было то спокойствие, которое держится «на зубах» и на силе воли, как тонкая палка держит на себе весь вес — ровно до первого треска.