Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр (читать полную версию книги .TXT, .FB2) 📗
Вот теперь меня достало по-настоящему.
Посылать своих туда, куда не пускают меня. Стоять в бетонном бункере с чашкой чая и слушать в наушнике, как Тарасов дышит через фильтр в бараке, где умирают. Всё, из чего я сделан как лекарь и как командир, начиная с первого моего дежурства, было устроено наоборот, первым в очаг идёт тот, кто зовёт остальных. Я стоял и молчал, и молчание моё было того рода, которое команда читает без перевода.
Команда его прочитала.
— А чего тут думать-то, — Тарасов с хрустом повёл шеей, влево, вправо, будто разминался перед сменой. — Я реаниматолог. Дыхательная недостаточность, мой профиль, беру северный. Командир, ты мне только скажи, куда смотреть, я уж досмотрю.
— Тайга, тундра, красная зона, — Коровин пожал плечами, и это была самая длинная его речь за день. — Однако, какая разница. Пойду с Тарасовым.
— Мне красная зона без надобности, мне нужны две мобильные лаборатории на выходе из нее, — Зиновьева уже писала в блокноте, по пунктам. — Полный биохимический профиль, коагулограмма, микроскопия на месте, и чтобы пробы не ехали через полгорода по жаре. Дадите, через сутки у вас будет нормальная кровь вместо этой беллетристики.
Грач молча кивнул и кивок его относился не к поездке, он уже в голове распределил, чьи данные и в каком порядке лягут к нему на стол.
Они спокойно снимали решение с моей совести, и от их спокойствия перехватывало горло сильнее, чем от любого пафоса. Я посмотрел на Семёна. Семён смотрел на меня, и в глазах его читалась готовность идти четвертым, я коротко качнул головой, ты нужен мне здесь, на связи.
— Тогда мои условия, Государь, и они не обсуждаются, раз уж не обсуждается ваш запрет. Первое, связь двусторонняя, постоянная, с камерами на шлемах, я должен видеть то, что видят они, в реальном времени, без задержки. Второе, право отзыва. Одно моё слово в эфир, и группа выходит немедленно из зоны, без согласований с комендатурой. Третье, санитарную обработку на выходе они проходят по протоколу, который я напишу сегодня к вечеру, а не по тому, по которому обрабатывали вашу первую бригаду. Четвёртое, подгонку защиты перед выходом я проверяю лично, на каждом, своими руками. Это единственное, что вы мне оставили делать руками.
— Принято, — сказал Император. — Все четыре.
— Тарасов и Коровин, выход после инструктажа. Зиновьева, список оборудования Государю на стол в течение часа. Связь проверяем трижды до выхода. — Я раздал это уже на ходу и команда разошлась по своим кускам работы так, будто мы стояли в муромской ординаторской, а не в кризисном штабе империи.
Пока штаб приходил в движение, пока адъютанты понесли списки и загудели телефоны, я остался у карты один, с папкой первичных сводок, которую мне уже успели принести, и зрителями, которые выждав приличную паузу зашевелились.
Говорили вполголоса, но зал был гулкий, а слух у меня хороший.
— … заперли в кабинете, и правильно…
— … посмотрим, как он покомандует по проводу…
— … пекинские лавры, коллеги, вещь скоропортящаяся…
Я листал сводки и не мешал им говорить. Цифры под пальцами складывались в то, что я увидел ещё во время доклада, краем, боковым зрением, и во что отказывался верить, пока не проверю. Я проверил по первому сектору. По второму. По третьему сходилось тоже, и по четвертому сходилось, и когда последний столбец встал на место, я закрыл папку и повернулся к залу.
— Господа. Вы пишете в сводках 'полиморфная симптоматика,. — говорил я негромко, и от этого разговоры увяли сами. — Это чушь. Не бывает такого полиморфизма. У вас болезнь с разными масками. Смотрите.
Я подошёл к карте и повёл рукой по секторам, по часовой, с севера.
— Северный кластер. Дыхательная недостаточность без отёка и без инфильтрации, чистые лёгкие, которые перестают дышать. Восточный. Ни одной значимой пневмонии, зато рушится свертываемость, геморрагии, кровотечения, ДВС на вторые сутки. Южный. Ни крови, ни лёгких, чистая неврология, восходящие параличи, отказ конечностей, бульбарные расстройства. Центральный. Почки. Анурия на третьи сутки у людей, у которых всё остальное работает. Четыре сектора, господа. Четыре разных органа-мишени, разделенных по карте города, с общим только дебютом, лихорадка и сыпь на первые сутки, чтобы все случаи попадали в одну графу.
Зал молчал. Профессор с указкой смотрел на карту так, будто видел её впервые.
— Вы восемь суток ищете один возбудитель, — продолжал я. — Тогда объясните мне, каким образом один и тот же агент на севере выключает дыхательный центр, на востоке съедает факторы свёртывания, на юге демиелинизирует нервы, а в центре убивает почки, и ни разу, ни в одном секторе, не перепутал репертуар. Либо ваши лаборатории тотально врут, и тогда их надо закрыть. Либо эта зараза меняет почерк в зависимости от района. Подбирает ключ под конкретную популяцию и конкретные кварталы. Кто-нибудь из вас, господа академики, видел эпидемию, которая адаптируется под почтовый индекс?
Тишина. Бородатый старик медленно поднял глаза от запонок, и в глазах скепсиса больше не было, в них поселился страх понимания.
Император, не садившийся всё это время, перевёл взгляд с меня на своих профессоров, очень медленно, и они дружно под этим взглядом начали бледнеть.
Я стоял над картой города, по которой расползались четыре красных пятна, и смотрел на них в упор, четыре разных почерка одной смертельной болезни, которую восемь суток считали единой.
Глава 5
В санитарном шлюзе так пахло хлором, что слезились глаза.
Шлюз развернули в цокольном крыле, у пандуса, где ждал транспорт, гудели вытяжки, вдоль стены выстроились баллоны с дезраствором, и двое бойцов санитарной службы раскладывали на длинном столе снаряжение.
Герметичные комбинезоны. Полнолицевые маски с двойными фильтрами. Перчатки, по две пары на каждую руку, с герметизацией по манжете. Бахилы до колена, скотч для стыков, и на отдельном стуле, стопкой, сменное бельё, которое поедет следом и которое никто не повезёт обратно.
Обратной дороги этим вещам не полагалось. Людям, впрочем, тоже, и об этом в шлюзе никто не говорил, потому что все всё понимали, вошедший в зону остаётся в зоне. Вахта до конца, жильё при госпитале, еда при госпитале, и никаких вечерних возвращений в чистый мир. Комендатура называла это «исключением обратного переноса».
Тарасов влезал в комбинезон и ворчал. Ворчал он на всё подряд, на замок маски, который заедает, на стекло, которое будет потеть, на конструктора этого скафандра, которому надо бы самому в нём поработать смену в июле, на интендантов, выдавших перчатки на размер меньше.
Я слушал его и не перебивал. Я давно выучил его шкалу, когда Тарасову весело, он молчит, когда работа, он краток, а когда ему по-настоящему страшно, из него льётся вот это неторопливое стариковское брюзжание.
Коровин ничего не говорил. Он оделся первым, без суеты, и теперь проверял себя, пункт за пунктом, клапан, стык капюшона, манжеты, молния под планкой, лямки фильтровой коробки. Каждое движение он делал дважды. Так, наверное, у себя в Сибири он проверял карабин перед выходом на зверя, и по его лицу нельзя было прочесть разницы.
Я подошёл и стал делать то единственное, что мне оставили, проверять подгонку своими руками. Условие номер четыре, выторгованное вчера у Императора, и сейчас, прогоняя пальцы вдоль герметичной молнии Тарасова, я понимал, что выторговал не пункт протокола, а вот эти две минуты, право коснуться своих людей перед тем, как отправить их туда, куда не пускают меня.
Стык на капюшоне Тарасова я перетянул. Манжету левой перчатки Коровина заставил переклеить, пузырь под скотчем, с виду мелочь, а в зоне, ворота.
— Ну что, командир, — Тарасов смотрел на меня через стекло маски. — Благословляй, что ли.
— Слушайте оба, повторять не буду. Глаза не тереть. Никогда, ничем, ни при каких обстоятельствах. Маски не снимать нигде, кроме чистого модуля, даже в ординаторской, даже если местные ходят без. Есть и пить только в чистом модуле, после полной обработки. Работаете парой, из зоны видимости друг друга не выходите. И главное. Любой симптом у любого из вас, першение, температура, головная боль, что угодно, сразу в эфир, мне, лично. Без геройства и без «само пройдёт». Поняли меня?
