Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Свежая. Я услышал это слово, взвесил и убрал к остальному, что лежало у меня без объяснений. Гадать по неполному анамнезу я запретил себе давно, а за последние дни успел повторить запрет дважды.
Ника подобрала Фырка с пола, посадила на диван рядом с собой и провела пальцем по вздыбленной шерсти, от загривка вниз, раз и другой, пока шерсть не легла.
— Ты как, защитник?
— Нормально, — буркнул Фырк. Палец он при этом не отодвинул. — Спина цела, хвост цел. Гордость пострадала, но она у меня быстро регенерирует.
— Всё, — сказал я. — Решение такое. Магию к животу больше не подносим. Если эта защита швыряет трёхсотлетнего духа через комнату, проверять её пределы на себе мы не будем. Завтра с утра, в центре, кровь и УЗИ. Ультразвук, это механическая волна, железу твоя кровь и его кровь безразличны. Месяц назад аппарат видел его до кулака, увидит и завтра.
— А если он тоже не увидит? — тихо спросила Ника.
— Увидит, — сказал я. — А если нет, будем думать дальше. По одному шагу, Ника. Сегодняшний шаг мы сделали, по твоей части всё чисто, а он жив, шевелится и держит оборону, как положено Разумовскому.
Она коротко усмехнулась. Крепкий толчок пришёл ей под ладонь, крепкий, и второй следом, она выдохнула и кивнула.
Спали мы плохо. Ника уснула после двух, лицом ко мне, ладонью на животе, а я лежал, слушал её дыхание и считал толчки, сперва вместе с ней, потом за неё. Толчки шли обычные, по расписанию, которое я знал наизусть.
На подоконнике спальни, столбиком, лицом к окну, сидел Фырк. До самого рассвета он не сошёл с места.
Кровь Зиновьева взяла сама в восемь ноль-ноль, из вены, с первого вкола.
Ждали мы у меня в кабинете. Ника сидела в кресле для посетителей с журналом, который держала на одной и той же странице сорок минут, я подписывал ночную сводку и дважды подписал одну и ту же бумагу. В девять Зиновьева вошла без стука, по тому, что она не постучала, всё было ясно до первой цифры.
— Гемоглобин сто два, — сказала она. — Белок ноль четыре. Забор мой, доставка тоже, преаналитика исключена. Динамика подтверждена.
— Ну вот и славно, — сказала Ника ровным голосом. — Хоть лаборатория работает.
Дверь открылась второй раз, тоже без стука. Шаповалов вошёл, как входил в любое помещение последние тридцать лет, с порога оценив всех присутствующих, кивнул Нике отдельно и протянул руку к столу.
— Карту.
Карту Ники, заведённую утром, он прочёл стоя, от корки до корки, за две минуты. Игорь Степанович был в Центре с семи, его пациентку с камнем в протоке готовили к эндоскопическому этапу на моём оборудовании, и то, что он пришёл ко мне до своей операции, объяснялось одним звонком.
— Мне Зиновьева позвонила в семь утра, — подтвердил он, не отрываясь от карты. — Правильно сделала. Так. УЗИ. Немедленно. Никаких плановых записей, никаких «после обеда». Зинаиду Павловну я приведу из основного корпуса сам, через тоннель, мне она не откажет. Экспертный аппарат у тебя в Центре стоит без дела половину дня, вот сегодня он поработает.
— Ваша пациентка в десять на столе, Игорь Степанович.
— Этап делает твой эндоскопист, я там зритель, — отрезал Шаповалов. — Зритель может опоздать на десять минут, камень в протоке никуда не убежит, он там четвёртый месяц сидит. Дальше.
Он положил карту, снял очки и посмотрел на нас троих по очереди, на Нику дольше всех.
— И кладём её. Сегодня, сейчас, до всякого УЗИ. Палата в Центре, наблюдение, режим.
— Игорь Степанович… — начала Ника.
— На всякий случай, — сказал Шаповалов.
Да он переживал больше меня. Но его я в этом не винил. Он сильно привязался к Нике, пока мы с командой справлялись с эпидемией. В целом, он сказал тоже самое, что хотел сказать и я.
И эта его фраза была из тех, что говорят родственникам в коридоре, и все четверо присутствующих знали её настоящий перевод, я не понимаю, что происходит, и хочу, чтобы это непонятное происходило в двух этажах от реанимации. Зиновьева смотрела в свои бланки. Ника перевела взгляд с Шаповалова на меня, ища во мне возражение, их не нашла.
— Кладете, значит, — сказала она. — Здорового человека. С анализами чуть хуже среднего.
— Тебя, Никуш, я в прошлый раз сторожил три недели, — Шаповалов надел очки обратно. — И ничего, сработались. Палату дам с окном. И нарды принесу, за мной реванш, ты меня в том боксе разорила подчистую.
— Вы жульничали.
— Я применял опыт, — с достоинством сказал Шаповалов. — Собирайся.
— Только положим в Центр, — сказал я. Возражений на этот счет не было.
Зиновьева унесла кровь на расширенную панель, неся штатив сама. Шаповалов ушёл в тоннель за тётей Зиной, на ходу распоряжаясь в телефон насчёт своей пациентки. Постовая сестра второго этажа получила Нику под подпись, и по её лицу было видно, что подпись весит больше любой другой за месяц.
Ника переоделась в больничное, села на кровать в палате и оглядела стены.
— Халат хоть в этот раз мой размер, — сказала она. — Прогресс.
Фырк въехал в палату у неё на плече, спрыгнул на подоконник, прошёлся по нему из конца в конец, как принимающий пост караульный, и уселся посередине. Днём он теперь состоял при ней, это было решено мной ещё позавчера и не обсуждалось.
— УЗИ в одиннадцать, — сказал я от двери. — Тётя Зина придёт сюда, но посмотрит нашим аппаратом. Я в десять тридцать встаю к столу, а к твоему УЗИ освобожусь.
— Иди работай, начальник, — сказала Ника. — Мы тут с бурундуком покараулим друг друга.
Я вышел и прикрыл дверь. По коридору второго этажа, навстречу мне, санитарка уже несла в седьмую палату графин и стакан, и весь этаж, судя по скорости этого графина, знал, кто лежит за дверью.
До подачи моего пациента в операционную оставалось пятьдесят минут.
К оперблоку я пришёл переодетый, в хирургическом, за двадцать минут до подачи. Потом долго мылся щёткой, от кончиков пальцев до локтя. За это время я успел оставить за дверями всё, что не касалось стола.
Пациента звали Павел Кузьмич, шестьдесят три года, сорок лет за рулём автобуса, сто сорок килограммов веса и опухоль антрального отдела желудка, найденная месяц назад на гастроскопии по поводу «изжоги, которая надоела».
Предстояла дистальная резекция. По анестезиологической части этот человек был сложнее, чем по моей, шея короткая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца, во сне дыхание с остановками. Артём готовил его к этому дню два дня.
Когда я вошёл в операционную, самое тонкое уже шло.
Павел Кузьмич полусидел на столе с приподнятым изголовьем, в сознании, глотка и корень языка у него были обезболены местно, лёгкая седация делала его спокойным и разговорчивым, и Артём вёл фиброскоп, разговаривая с ним ровным голосом человека, у которого впереди отпуск.
— Дышим носом, Павел Кузьмич, — говорил Артем, — спокойно, вот так… Сейчас будет ощущение, что в горле крошка. Это трубочка. Глотать не надо, дышим… Молодец. Идёт хорошо.
На экране фиброскопа прошли голосовые связки, трахея открылась светлыми кольцами, трубка сошла по фиброскопу вниз, встала, манжета раздулась. Артём подключил контур, посмотрел на капнограф, дождался ровной кривой, выслушал оба лёгких и только после этого кивнул анестезистке.
— Трубка стоит, подтверждена. Пропофол.
Павел Кузьмич уснул уже с защищёнными дыхательными путями, и последнее, что он сказал, было «а не страшно оказалось». Артём поднял изголовье до оговорённых двадцати градусов и посмотрел на меня поверх ширмы.
— Двадцать градусов, как заказывал. Забирай пациента.
Скальпель лёг мне в пальцы, и всё постороннее выключилось. Так это работало у меня две жизни подряд, без усилия и команды. Ника, палата с окном, серые распечатки, ночной берег, всё это осталось за дверями операционной, а передо мной были кожа, разметка доступа и семь сантиметров подкожного жира, через которые предстояло дойти до желудка.
Шли по плану. Доступ я построил от Артёмовых двадцати градусов, печень отвели широкой лопаткой, большой сальник разделили по бессосудистой зоне.
