Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
— Вы почему не дома? — спросил я.
— А ты? — спросил Артём.
Тарасов вынул колпачок изо рта, щёлкнул им о ручку и сказал то, ради чего они, судя по всему, репетировали в коридоре:
— Ты искал для этого Центра лучших по всей Империи, командир. Мы и есть лучшие. И мы здесь. Командуй.
Я посмотрел на них, внутри меня что-то встало на место. Показывать я этого не стал. Я поднялся с пола, отряхнул колени и заговорил тем голосом, которым веду планёрки.
— Принято. Работаем. Семён, мировая литература по фетальной хирургии. Всё, что оперировали внутриутробно за последние тридцать лет, доступы, сроки, осложнения, летальность. Базы наши и зарубежные, что на китайском, отправишь Гольдману, он переведёт, рад будет. К утру мне нужен реестр, что люди вообще умеют делать с нерождёнными.
— Есть, — Семён уже открывал ноутбук.
— Зиновьева, лаборатория. Готовь её к нестандартным маркерам. Мне нужна панель шире стандартной, всё, что умеет мерить твоё железо и чего мы никогда не мерили, потому что незачем. Кровь Ники будем смотреть чаще и глубже, чем смотрели чью-либо кровь в этом здании.
— Реактивы под это я заказала ещё вечером, — сказала Зиновьева. — Придут утренним рейсом.
— Хорошо. Грач: перекрёстный разбор. Бери все данные по обоим пациентам, по матери и по сыну, и строй сводную таблицу по времени, час за часом, с первого анализа месячной давности. Мне нужно увидеть, что за чем идёт. Где-то в этих колонках цифры врут или молчат, а ты лучше всех в этом здании видишь, где именно.
— Карандаш при мне, — сказал Грач. Отпуск у него кончился этой фразой.
— Коровин: укладки и расходка. Реанимация, операционная, палата. Всё проверить руками, твоими. И корми мне этот штаб, без тебя они забудут.
— На то и термосы, — сказал Коровин и прошёл к столу разливать.
— Артём, наркоз. Прорабатывай схемы для беременной с неизвестной патологией, срок двадцать четыре недели. Считай варианты от диагностики под седацией до большой операции. Два пациента на одном столе, и про второго мы ничего не знаем, кроме того, что он закрыт от магии. Значит, вся фармакология по старой школе, без поправок на дар.
— Уже думаю, — сказал Артём. — Старая школа, это мое.
— Тарасов, реанимация. С этой минуты, боевая готовность. Койка, аппаратура, укладки, всё проверено и стоит под парами. Если что-то случится, у нас не будет десяти минут на подготовку.
— Реанимация готова с вечера, — Тарасов щёлкнул колпачком. — Я лично, дважды проверил.
— Лена.
Она стояла у двери, за плечом Семёна, и смотрела на меня спокойно, как смотрела всегда, когда остальные суетились.
— Ты мой резерв по плоти. Единственный. Поэтому сейчас ты пойдёшь в ординаторскую и ляжешь спать. Это приказ. Ты мне нужна свежая, с отднохнувшими руками, я не знаю, когда именно.
— Хорошо, — сказала Лена и вышла.
Штаб развернулся за десять минут. Семён занял подоконник, Зиновьева — угол стола, Грач разложил свою таблицу прямо на полу, вдоль моих двух линий, Артём утащил кресло к негатоскопу и обложился справочниками. Тарасов ушёл к себе в реанимацию, но через час вернулся, потому что не мог не вернуться. Свет в моём кабинете горел до самого утра, и за окном была ещё ночь, когда Семён поднял голову от ноутбука и сказал: «Командир. Есть тридцать восемь операций на открытой матке. Читаю».
К Нике я поднялся около восьми.
Дверь палаты была приоткрыта, из коридора я услышал, как шуршит бумага. Ника сидела на кровати, спиной на подушке, на коленях у неё лежала её собственная история болезни. Толстая, за сутки распухшая от вклеек. Фырк сидел на подоконнике и посмотрел на меня взглядом, в котором читалось, я пытался, двуногий, но она медработник.
— Постовая не хотела давать, — сказала Ника, не поднимая головы. — Я сказала, что по закону пациент имеет право. Она пошла звонить Зиновьевой. Саша разрешила. Передай ей, что она единственный честный человек в этом заведении.
— Передам.
— Я всё прочла, — Ника закрыла папку и подняла на меня невыспавшиеся глаза. — Дважды. Почерк у Векшиной, кстати, безобразный, я половину кардиологии разбирала по слогам. Илья. Вы не понимаете, что это. Да? Никто из вас.
Я взял стул, поставил его к кровати и сел. Врать было нельзя, я не за этим пришёл.
— Не понимаем.
— Тогда по порядку, — она сложила руки на животе. — Отвечай, как коллеге. Что с ним сейчас, вот прямо сейчас?
— Сейчас — хорошо. КТГ ночью писали дважды, ритм ровный, сто сорок два, шевеления есть, ты их сама чувствуешь. Сердце образование не сдавливает. По всем функциональным показателям он здоров.
— Что с моими почками?
— Хуже, чем вчера. Белок растёт, фильтрация снижается. Пока компенсировано.
— Куда девается моя кровь?
— Не знаю.
— Что будет, если оно продолжит расти?
— Не знаю. По динамике, через несколько недель оно механически начнёт мешать сердцу. Что оно сделает с тобой, я предсказать не могу, потому что не понимаю связи. А что связь есть, я знаю.
— Знаешь или чувствуешь?
— Знаю. Два невозможных процесса в одном животе, это не совпадение, Ника. Это один процесс. Целиком я его пока не вижу.
— План на сегодня?
— Повторная панель крови в десять и в шестнадцать. КТГ трижды. Векшина приедет к обеду слушать сердце, Семён к вечеру закончит реестр мировой литературы, всё, что когда-либо оперировали внутриутробно. К ночи я буду знать, что умеет медицина. Дальше решаем.
— Принято, — сказала Ника. — Кормят тут, кстати, прилично. А твой бурундук ночью восемь раз обошёл палату дозором, я считала. Под утро уснул у меня в ногах, в позе часового.
— Я не спал! — оскорбился Фырк с подоконника. — Я проверял периметр с закрытыми глазами. Это техника.
Она помолчала. Ладонь её прошла по животу сверху вниз, привычным движением, и остановилась внизу.
— На подстанции нас учили, если не знаешь, что это, лечи то, что видишь, и вези туда, где разберутся, — сказала она. — Ты, то место, куда везут, Илюш. Дальше тебя везти некуда. Понимаешь?
— Понимаю.
Я взял её руку. Пальцы у неё были прохладные, я держал их в обеих ладонях, глядя ей в глаза, и сказал ей единственное, что было правдой до последней буквы:
— Я разберусь, Ника. Слышишь? Я разберусь.
Она кивнула, открыла рот, чтобы сказать что-то ещё.
И в этот момент её пальцы в моей ладони сжались. Судорожно, со всей силой, какая в них была.
Дальше время пошло по секундам, каждую из них я помню отдельно.
Пальцы окаменели. Ее спину выгнуло дугой, затылок вдавило в подушку, глаза ушли под верхние веки. Монитор над кроватью взорвался тревогой, давление рвануло вверх, сто восемьдесят, двести, двести десять на сто десять, пульс срывался.
По часам монитора было восемь четырнадцать, эту цифру я забрал в память намертво, ещё не зная зачем.
Тело сработало раньше рассуждений, на одних рефлексах. Подушку в сторону. На левый бок, фиксация плеча и бедра. Челюсть вывести, дыхательные пути свободны, в прикусе ничего нет.
Ремень кровати под её колено, чтобы не сорвалась. Укладка на стене, ампулы магнезии стояли там, где я сам велел им стоять ещё при госпитализации, катетер в её вене стоял с вечера. Четыре грамма внутривенно, руки набирали и вводили сами, без единого лишнего движения, а голова считала и не сходилась.
Вчера вечером давление у неё было сто двадцать восемь. Эклампсия не прыгает с места в карьер за одну ночь при белке ноль четыре. Это было похоже на эклампсию, но это была не она.
Магнезия вся ушла в вену.
Судороги не отвечали.
При эклампсии магнезия работает, это её территория, отработанная столетием. Здесь она не работала совсем, тонус не спадал ни на волос, и на этом мои средства в этой палате заканчивались. Дальше всё было просто. Всё, что нужно, чтобы разорвать этот приступ, стояло на минус первом этаже, в реанимации, которую Тарасов с ночи держал под парами.
Мой кулак уже бил по красной кнопке над кроватью.
