Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр (читать полную версию книги .TXT, .FB2) 📗
— Последний фрагмент, — Грач отложил карандаш. — Демидов. Я не верю в своевременные случайности, поэтому посчитал и его. Стазис погас через двое суток после начала новой фазы, за двое суток до вскрытия кокона, в промежутке, когда узлы снялись с кварталов. Если смотреть на это как на биографию, это загадка. Если смотреть как на систему, это регламент. Демидов был узлом старой сети, узел не отвечал уже давно, и его списали при плановой чистке. Программе, которая работает по городу, оператор не нужен. Она сама убирает за собой мёртвые ветки.
Договорить нам не дал телефон, и в высокую теорию, по своему обыкновению, вломился Державин.
— Илья Григорьевич, три пункта, тридцать секунд, — блокнот его шуршал. — Восточный хладокомбинат запустили, компрессор перебрали, потоки возвращаю по старой схеме. Хлебозаводы прошу учесть в пропускном режиме, у меня две смены пекарей живут в цехах и просятся домой помыться, дайте им коридор. И скажите своим на манеже, что кухня с завтрашнего дня переходит на армейские котлы, пусть не пугаются перловки. Всё, работайте, теоретики. Земля пока держит.
Гудки. Я положил трубку, посмотрел на карту с четырьмя пятнами, на лист Грача с нулём, и сформулировал то, что к этому часу понимали все в эфире.
— Значит, докладываю Государю в пятнадцать ноль-ноль, — сказал я. — И докладывать буду так, в Москве нет эпидемии. По городу работает машина.
Штаб услышал. Лысый ефрейтор за столом штабных на сверке положил ручку посреди строки, две связистки у стойки обернулись, и даже в академическом углу, где после чистки Вельского сидели тихо, кто-то со стуком поставил стакан. Слово было произнесено при всех, и с этой минуты оно начало жить по законам штабных, к вечеру его будет повторять весь контур, к утру, весь город.
В кабинете Императора нас было трое, он сам, Серебряный у стены и я с папкой, в которой лежали лист Грача, шкала Лены на одной странице черновика и сводная записка, написанная мной от руки за двадцать минут.
Доклад занял несколько минут. Я шёл по порядку, ноль одарённых на одиннадцать тысяч, выборка без дыры, границы по кварталам застройки, смена мишени внутри пациента, совпадение лабораторной подписи с муромским суррогатом, гибель Демидова как плановая чистка, и Александр Четвёртый слушал, не перебив ни разу, глядя в разложенные листы. На слове «машина» он поднял глаза.
— Вы понимаете, что говорите, Разумовский, — это был не вопрос. — Болезнь можно лечить. Стихию можно переждать. У машины есть тот, кто её построил и включил.
— Понимаю, Государь. Поэтому меняю стратегию и докладываю об этом вам лично. Лечить пневмонию, которая назначена сверху, можно бесконечно, мы будем вытаскивать людей по одному, а машина будет брать по несколько за ночь. Симптоматическую войну мы продолжим, госпитали работают, вертикаль стоит. Но выиграть можно одним способом, найти рубильник и выключить. С этой ночи главная линия поиска, астральная. Мои духи насчитали над кварталами девять узлов, чёрные тени, которые кормились и снялись с мест. Завтра с рассвета все пятеро выходят по этому следу. Тени приведут к железу, Государь. Железо где-то стоит, его кто-то обслуживает.
Про духов я сказал напрямую, и Император принял это без единого лишнего движения. Про Пакт этот человек знал, да и доклады Канцелярии он читал внимательнее собственных министров.
— Что вам нужно для этой линии?
— Две вещи. Карта города без пометок для Ворона, он покажет узлы, я перенесу. И второе, — я закрыл папку. — Мне нужен допуск к Радулову. Сегодня.
Но тут вступил в дело Серебряный. Он оттолкнулся от стены.
— Нет, — сказал он раньше всякого этикета, и уже потом добавил: — Я категорически против. Илья Григорьевич, вы не понимаете, что понесёте ему в этот зал. Десять суток он сидит в глухом ящике, без Искры, ментала и единого зрителя. Для человека его склада это хуже пытки. Вы принесёте ему единственное, чего он лишён, аудиторию. Причём не любую, а именно вас. Он готовился к этому разговору дольше, чем вы живёте в этом мире, и он вас сожрёт без всякой магии, одними словами, я читал протоколы его допросов, я знаю, как он это делает.
— Игнатий, — я повернулся к нему. — Ключ от машины может лежать в голове механика. Другой головы, в которой он может лежать, у нас нет, Демидов осыпался у вас на глазах. Я лекарь, я всю жизнь достаю нужное из людей, которые не хотят его отдавать. И потом, вы сами сказали в первый день, если есть на свете человек, с которым он станет говорить по-настоящему, то это я. Пришло время проверить вашу гипотезу.
— Мою гипотезу, — повторил Серебряный, и по его тону было понятно, что собственную формулировку он мне сейчас не простит.
Император слушал нас, переводя взгляд с одного на другого. Потом положил ладонь на мою записку.
— Карту получите через час, чистую, топографическую, без единой служебной пометки, — Император сделал знак, и адъютант за дверью пришёл в движение. — По второму пункту, — он посмотрел на Серебряного, выслушал его молчание, как выслушивают особое мнение, и вернулся ко мне. — Разрешаю. Сегодня, через мембрану, по протоколу содержания и под полную запись, — он помолчал, и следующее сказал тише, мне одному, хотя Серебряный стоял в трёх шагах. — Одно предупреждение, Разумовский. Я читал стенограммы. О болезни он с вами говорить не станет. Он будет говорить о вас. Постарайтесь выйти из этого зала тем же человеком, которым войдёте.
Лифт принял нас с Фырком в четыре часа дня. Цифры над дверью выбрались из единиц, прошли ноль и пошли в минус, знакомой дорогой, от которой у меня за десять суток так и не выработалось иммунитета. Фырк на плече подобрал под себя лапы, прижал уши и затих, как затихал здесь всегда, и его молчание было точнее любого дозиметра.
— Не суйся туда, — напомнил я.
— Учи учёного, — буркнул он без обычного огня. — Ты сам-то не суйся. Я хоть нырнуть в астрал умею.
Зал-колодец встретил меня прожекторами и тишиной, в которой единственным звуком был мой собственный шаг. Посты на галереях стояли по-новому, двойными парами, пустой постамент Демидова так и белел криминалистическими табличками, и куб посреди зала горел под светом, как операционное поле.
Радулов сидел на койке спиной ко входу. К мембране в торцевой стене вела бетонная дорожка, размеченная жёлтой краской, я прошёл её всю, слыша, как за спиной, на галерее, Серебряный занимает место у пульта линии охраны. Разговор писался с четырёх точек. Об этом знали все участники, включая того, кто сидел в кубе.
Я остановился у мембраны и не успел открыть рот.
— Долго ты шёл, Илья, — сказал Радулов, не оборачиваясь. — Семнадцать шагов от лифта, и на одиннадцатом ты сменил ритм. Волнуешься, и зря. Из всех разговоров, которые ведутся в этом здании, наш будет самым честным.
Голос через мембрану шёл чисто, без искажений, с той усталостью, которую я помнил по бункеру под Эфесом. Ни торжества, ни угрозы.
— Тогда начнём с честного, — сказал я. — Москва. Десять суток, тысячи мёртвых. Твоя работа?
Глава 10
— А ты уже знаешь ответ, иначе не спустился бы, — он повернулся вместе с корпусом, неторопливо, и сел лицом к мембране. Смотрел он ровно на меня, сквозь бетон, который был для него глухой стеной, и от этого взгляда в никуда хотелось шагнуть в сторону. — Спроси то, зачем пришёл. Ты пришёл спросить, как её выключить.
— Как её выключить.
— Никак, — сказал он просто. — И это лучшая новость, которую ты сегодня услышишь, потому что она честная. У неё нет рубильника, до которого можно дотянуться руками твоих солдат. Я строил её восемь лет, Илья. Неужели ты думаешь, что я повесил на неё выключатель.
— Зачем?
Вопрос я задал, одним словом, тем самым, каким спрашиваю пациента про водку и самолечение, и Радулов отозвался на саму интонацию, уголок его рта дрогнул, почти одобрительно.
— Затем, что город грязен, — сказал он. — Ты десять суток называешь это эпидемией, твои академики называли это инфекцией, и все вы ошибались одинаково, потому что искали болезнь. Город не болеет, Илья. Он очищается. Ты лекарь, ты поймёшь быстрее прочих, когда организм отравлен, из него выводят балласт. Слабые ткани, мёртвые клетки, шлак. Остаётся то, что способно работать. Селекция, грубое слово, в нём слышится злоба, а злобы здесь нет ни грамма. Есть санитария.
