Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Грань помутнела.
Крохотный участок, с булавочную головку, потерял каменный отблеск, пошёл матовым и отдал. Одна крупица света снялась с края, повисла над поверхностью сердца и втянулась в сосуд, который я вёл для неё Сонаром.
— Доля пошла, — сказал я. — Лена.
— Вижу её. Взяла. Веду.
Свет прошёл по правой подключичной, разделился на рукава и без толчка растворился в кровотоке. На мониторах ничего не дрогнуло.
— Ритм устоял, — доложил Тарасов, — сатурация плода устояла. Размер… — пауза, пока курсор шёл по экрану, — двадцать три и восемь. Уменьшение фиксирую.
Все молчали. Метод работал. Гольдман за стеклом повернулся к Кобрук и что-то коротко сказал, одними губами, та кивнула, не отрывая глаз от поля.
Вторая доля пошла легче первой, я нашёл угол струи, третья легче второй. Край кристалла отдавал крупицу за крупицей, матовое пятно на грани росло, Лена вела каждую порцию света по маленькому руслу с точностью, за которую в любом другом месте мира дают государственные премии, а здесь полагался только следующий такт.
Две десятых миллиметра. Столу эта цифра сказала всё, что нужно, метод работает. Мне она сказала больше. Такт, доля, доклад, такт, эту структуру я уже знал наизусть, я стоял внутри неё в другом городе, у другого тела. Тогда мы выводили силу из умирающей, по доле за такт, и каждая доля приближала конец. Теперь мы вливали силу в живущего, по доле за такт, и каждая приближала жизнь. Механика была той же. Знак сменился на противоположный, и ради одной этой перемены знака стоило прожить весь этот год.
— Темп вижу, — сказал Шаповалов, — утверждаю. Работаем до конца.
К четвёртому часу операция перестала быть событием и стала трудом.
— Двадцать один ровно, — вёл Тарасов, — двадцать и четыре, девятнадцать и пять.
Доля, проводка, доклад. Кристалл отдавал край неохотно, каждую крупицу приходилось выжигать из грани прицельной струёй, тяга не слабела ни на такт, камень пил всё, что шло через канал, и требовал ещё.
— Кровопотеря триста десять, темп низкий, — говорила Зиновьева, — тринадцать двадцать, четвёртый час операции.
— Температура раствора тридцать семь и два, уровень стабилен, — говорил Семён. Он не менял позы у своей стойки уже час, подача в его руках шла с точностью автомата.
У Лены дрожали плечи. Она держала русло плода четвёртый час и проводила доли, дрожь начиналась от лопаток и уходила в поднятые руки, а лицо оставалось спокойным, сосредоточенным на чём-то, чего я не видел. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб.
— Хирург, сатурация девяносто четыре, пульс сто двенадцать, — называл Артём между долями. — До порогов запас есть. Продолжаем.
Слышать собственные показатели, стоя у стола, оказалось особым опытом, меня вели, как пациента, вслух, и хирург во мне хотел от этих цифр отмахнуться, а лекарь в том же черепе понимал, что запас тает. Холод от правой кисти поднялся выше локтя и держался там ровной полосой.
Шаповалов работал молча. Он держал микроретрактор, следил за полем, мониторами, за мной, и раз в несколько тактов коротко ронял «темп держим» или «поле чистое», эти два слова весили больше любой длинной поддержки, потому что произносил их человек с правом сказать «стоп».
— Кровопотеря триста сорок, — вела Зиновьева, — тринадцать сорок пять. Темп низкий.
— Илья, сатурация девяносто три, пульс сто восемнадцать, — сказал Артём, — запас есть, но он тает. Командир, темп долей не наращивать, экономим тебя.
— Принял. Темп держу.
На пятнадцати миллиметрах тяга изменилась.
Она стала гуще. Каждая крупица теперь шла из грани с усилием, которого не было на первых миллиметрах, я зафиксировал это вслух, как фиксировал всё:
— Констатирую, — сказал я, — ядро спрессовано сильнее края. Плотность растёт к центру. Последние миллиметры будут дороже первых.
— Подтверждаю, — процедил Фырк сквозь зубы. Голос его сел, стрёкот из него ушёл. — Эта дрянь к середине как гранит. Жуй, двуногий, я подкладываю.
О том, о чём молчали мы оба, не было сказано ни слова. У Фырка шла седьмая ночь его собственного счёта, и вызов к Вратам мог прозвучать в его привязи в любую секунду, посреди любой доли, и никакие пороги Артёма на этот вызов не распространялись. Канал между нами гудел ровно, в этом гуле мы оба делали вид, что времени у нас столько, сколько нужно.
— Двенадцать миллиметров, — сказал Тарасов, — половина пройдена, командир.
— Четырнадцать тридцать, — отозвалась Зиновьева, — шестой час операции.
— Полдистанции за час двадцать, — Шаповалов прикинул вслух, — вторая половина плотнее. Закладываю два часа и держу это в голове. Работаем.
Обвал пришёл не с той стороны, куда все смотрели.
— Давление матери падает, — голос Артёма изменился на первом же слове, — среднее семьдесят четыре… семьдесят. Вазопрессор на максимуме титрования, ответа нет. Сосуды на токолизе, они не отвечают!
— Кровопотеря! — Зиновьева впервые за операцию повысила голос, — пятьсот сорок, скачком! Шестьсот! Кровит зона разреза матки, темп высокий!
Я стоял с пальцами на кристалле и видел обвал Сонаром, насквозь. Край гистеротомии, простоявший четыре часа сухим, закровил сразу в трёх местах, гемостатический шов держал, но миометрий, разжатый токолизом до атонии, перестал зажимать собственные сосуды, кровь пошла из толщи стенки, минуя все наши стежки.
— Второй контур! — скомандовал Артём.
Дверь блока открылась, Гольдман вошёл без единого лишнего движения, уже в перчатках и зная расстановку. Дистанцию от дверей до второй стойки он прошёл за время, за которое я не успел бы назвать его отчество, занял место, его руки легли на магистрали, как ложатся на клавиши у того, кто полвека играет по этим нотам. На матери стало двое, Артём на наркозе, Гольдман на общем контуре, два поколения одной школы над одним давлением.
— Принял контур, — сказал Гольдман, — докладывайте мне цифры, юноша, и не сбавляйте темпа.
— Кровь пошла, вторая и третья доза в подогревателе, — Зиновьева уже подавала, — шестьсот восемьдесят!
— Плазма параллельно, объём на двух линиях, — Гольдман работал и докладывал одновременно, без единого лишнего слова, — среднее шестьдесят восемь… шестьдесят шесть. Не отвечает, голубчики. Не отвечает.
Цифры падали у меня на глазах. Я вёл долю и слышал, как за ширмой двое лучших анестезиологов Империи проигрывают, деление за делением, кристалл под пальцами пил и пил, ему не было дела до давления в чужих сосудах.
— Стоп.
Шаповалов стоял, глядя на материнские мониторы, и произносил право, записанное вчера собственной рукой, и его собственной формулировкой:
— Стоп, Илья. Готовимся к родоразрешению.
Родоразрешение на этом столе означало простую вещь.
Извлечение.
Семьсот граммов, незрелые лёгкие, недорастворённый камень у сердца. Спасение Ники ценой сына.
Моя рука с кристалла не ушла.
Мгновение в операционной не было ни одного звука, кроме мониторов. Пальцы лежали на тёплой спрессованной грани, под ней билось сердце. За ширмой валилось давление той, кому я обещал говорить только правду, а в ушах стоял мой собственный голос из кабинета Кобрук. «Если скажет родоразрешать, я подчиняюсь и родоразрешаю, без оговорок, обсуждения и второго мнения.»
Ему в этот момент было виднее.
Я разжал пальцы и снял руку с кристалла.
— Подчиняюсь, — сказал я, — готовлюсь к извлечению.
Тяга оборвалась. Мне натянули перчатку, я развернулся к матке, к окну гистеротомии, за которым в тёплой воде лежал мой сын, которого я сейчас должен был достать в мир, не готовый его принять.
— Держу её, — голос Лены прошёл сквозь операционную негромко и остановил в ней всё. — Оба русла. Его веду, её взяла. Дайте ему минуту. Игорь Степанович, прошу!
Я обернулся. Лена стояла у изголовья с поднятыми руками, теперь эти руки держали два сосудистых русла разом, семьсот граммов и шестьдесят килограммов, дар, растянутый на две жизни, на то, на что он не был рассчитан ни природой, ни её собственным пределом. Из её левой ноздри шла кровь, по губе, подбородку, и она не могла её стереть, потому что руки были заняты.
