Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Из кармана Коровин достал старые, кожаные перчатки, с вытертыми до блеска костяшками. Он неторопливо их натянул, размял пальцы и сел за руль.
— Грузитесь, — сказал он, поймав меня взглядом в зеркале, — и держитесь крепче, ёшкин свет. Трясти будет сильно. Мне доводилось возить груз, за которым гнались. Но чтобы груз был человеком… Такого, ещё не доводилось.
Спрашивать, кого и от кого он возил, было некогда, я отложил этот вопрос до мирного времени.
Каталку вкатили по аппарели, Артём и Тарасов зацепили аппаратуру к бортам, Лена села у изголовья, Семён прыгнул на штурманское сиденье. Я поднялся последним и захлопнул двери.
— Пошёл! — крикнул Семён.
Реанимобиль взревел и вылетел из гаража в ноябрьскую темноту. В заднем стекле уходил назад Центр, над его двором, видимое мне одному, стояло зарево до неба, там, между корпусами, шла война.
Ррык принял удар хвоста на плечо, его отбросило через половину двора.
Такой силы он не встречал ни разу, за восемьсот лет. Змей был перекачан, сожранное у Врат распирало его изнутри, сочилось между чешуй, и каждый его замах нёс в себе чужие, украденные жизни. Лев поднялся, встряхнулся и пошёл обратно в бой.
Малые гибли.
Они атаковали стаей, со всех сторон, наскоками, на отвлечение, и для любого другого противника этого бы хватило. Змей бил не глядя. Ёж с монастырских огородов, прыгнул ему на хвост, вцепился всеми иглами и тварь, не заметив стряхнула его одним движением.
Игл не осталось. Там, где был дух, осел серый прах, и прах ушёл в снег. Следом рассыпалась сорока с колокольни, старая сплетница, знавшая все крыши города. Третьей ушла ласточка с водонапорной башни, она даже не успела ударить. Настоящая смерть не оставляет тел.
Ррык видел это и бил, рядом били Люмьер и Альдо. Хорста в бою вовсе не била, древняя черепаха стояла в тылу строя, и от её панциря к каждому из воюющих шла невидимая нить, связка, по которой она перекидывала силу от целого к раненому, держа строй ровным. Четыре тысячи лет она читала свитки о войнах старших. Сегодня она вела первую свою.
Змей проседал под ударами и не отступал.
А потом он повернул голову к воротам.
Скорая уходила по набережной, синие сполохи мигалок метались по фасадам, Ррык понял позже, чем следовало, всё это время тварь дралась вполсилы, и слушала не двор, а дорогу.
Змей рванулся к воротам.
Наперерез ему встал Ворон.
Старая птица ничего не сказал, он вообще редко тратил слова. Он развернул своё единственное крыло во всю ширину, и из чёрных перьев соткалась глухая стена, от сугробов до фонарей, поперёк всего выезда. Стена из всего, что у него было. Одно крыло, восемьсот лет и последняя попытка.
Змей не стал её обходить.
Он прошёл насквозь. Массой, не замедляясь, как ледокол через припай, стена лопнула, и Ворона не стало, только чёрные перья, ещё мгновенье висевшие в воздухе там, где восемьсот лет был ворчливый, скрипучий, верная птица.
Но мгновение стена простояла.
И за это время скорая ушла за поворот набережной.
Ррык и Альдо взяли Змея на выходе из перьевой стены, парной связкой, отработанной за века, лев сверху, в основание черепа, куница снизу, под третий виток, где у змеиного народа сходятся линии силы.
Кольца смялись. Тварь ударилась о двор всей массой, и асфальт под ней пошёл трещинами. Ррык давил сверху всем весом Хранителя, Альдо вязал витки, и на один удар сердца обоим показалось, что дожали. Прижат. Взят.
Змей ушёл из-под них одним движением.
Не вырвался, он вышел. Он не проигрывал этот бой, он его заканчивал, потому что бой был больше не нужен, след скорой лежал на снегу набережной, ясный для его чутья, как кровавая дорожка.
Змей взмыл в чёрное небо, не оглянувшись на духов, и взял след.
Четверо старших стояли в тишине разрушенного двора и тишина была хуже любого поражения, потому что их не победили. Их использовали, чтобы согреться перед охотой
Все четверо ушли следом в небо.
Салон реанимобиля швыряло так, что верх и низ то и дело менялись местами.
Коровин вёл машину так, что слово «ехать» к этому не подходило. Тяжёлый реанимобиль перекладывался из поворота в поворот, как машины вдвое легче. Срезал дворы, о которых не знал навигатор, дважды уходил на встречную полосу, пустую по вечернему времени, и всякий раз возвращался на свою за метр до чужих фар. Семён орал со штурманского кресла, приклеившись к стеклу:
— Направо за перекрёстком! Арка, узко, зеркала!.. Прошли! Теперь прямо восемьсот, потом налево к набережной!
— Вижу, — ронял Коровин, и больше от него не доносилось ни слова. Руки в старых перчатках лежали на руле спокойно, один раз я в зеркале поймал его глаза, азарта в них не было. Была работа, которую человек делал когда-то много и хорошо.
За окнами рывками пролетал вечерний город. Вечерний Муром расступался перед сиреной быстро, скорую номер один здесь знали в лицо. Встречные прижимались к сугробам заранее, автобус на кольце встал, не доезжая остановки, пропустил нас.
В салоне мы воевали с физикой.
Нику качало на каждой перекладке, и вместе с ней качало давление, после восьми часов наркоза сосуды не умели отвечать на перегрузки, цифры на переносном мониторе плыли вниз на каждом вираже и нехотя выползали обратно на прямых.
Мы с Артёмом работали в четыре руки, он вёл дозаторы, пристёгнутые к борту, я держал магистрали и ловил капельницу, срывавшуюся с крюка. Тарасов удерживал монитор и стойку собственным весом, раскинувшись между бортом и каталкой.
— Среднее шестьдесят восемь, — считал Артём, — вираж… шестьдесят четыре. Выползаем. Шестьдесят семь.
Лена сидела у изголовья с закрытыми глазами. Руки её лежали на плечах Ники, я видел Сонаром, как последние крохи её дара, растянутые тоньше паутины, держат русло на поворотах, сглаживая то, что не успевали сгладить препараты. Взять с неё больше было нельзя. Она отдавала все.
— Кислород, — сказал Тарасов, — баллон на треть, расход большой. До дома хватит, дальше домашний концентратор, я его в укладке привёз.
— Принято. Лена, как ты?
— Жива, — сказала Лена, не открывая глаз. На более длинный ответ у неё не оставалось сил, и этот ответ был честным.
На особо жёсткой перекладке капельница всё-таки сорвалась с крюка, я поймал её в воздухе, на рефлексе, и дальше просто держал в руке, потому что так было надёжнее. Артём покосился и молча кивнул, штатив из хирурга, лучшая конструкция в этом салоне.
Ника была в сознании.
Она лежала с открытыми глазами, слабая, с маской на лице, и смотрела на меня. Говорить она не могла. Она подняла руку, на два сантиметра от простыни, я взял её ладонь и держал, не выпуская из второй руки капельницу.
— Мы едем домой, — сказал я ей.— Втроем! Всё, как я обещал.
Пальцы её сжались в моей ладони. Слабо, но осмысленно.
— Центр, доклад, — Семён прижимал телефон плечом, не отрываясь от дороги. — Идём по набережной, борт стабилен… Принял, конец связи. — И мне через плечо: — Кобрук на линии каждые десять минут, как обещала. Говорит, у них всё тихо.
Я перевёл это про себя, значит бой ушёл со двора Центра. Следом за нами.
— Догнал, — сказал Фырк с передней панели.
Он сидел между лобовым стеклом и приборами, вцепившись когтями в пластик, глаза его снова горели белым.
— Тень над нами, двуногий. Он взял след ещё у Центра. Высота сто метров, снижается… — Бурундук замолчал, и следующее слово выдавил через силу: — Быстрый. Ёшкин… прости, от Коровина, заразился. Он быстрее машины.
И тут по небу ударили.
Звука не было, было давление, глухие толчки сверху, от которых закладывало всем уши, включая лишённых дара. Раз. Второй. Я поднял астральное зрение к потолку салона и увидел сквозь крышу, что чёрное небо горело над дорогой.
Люмьер падал на Змея сверху световым копьём, сбивал ему траекторию, уходил из-под ответного удара, следом заходил Ррык, следом Альдо, по очереди, конвейером, выигрывая нам сотни метров на каждом заходе.
