Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр (читать книги без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я смотрел ему в глаза. Долго, секунд пять, которые в тихом коридоре тянулись как минута. Гордыни в этих глазах не было. Гордыню я бы отправил к мониторам без разговора. В них стояло отчаяние должника, которому нужно заплатить, и я знал это отчаяние лично: с ним я когда-то вламывался в операционную к Захаровой против всех уставов этого мира.
— Ты второй ассистент, — сказал я. — Мойся.
Грач выпустил мой рукав. Кивнул, развернулся и зашагал к оперблоку первым, на ходу закатывая рукава, и Семён, проходя мимо меня, позволил себе четверть улыбки.
В предоперационной мы мылись втроём, в ряд над длинной мойкой, и привычный ритуал делал своё дело. Щётка, антисептик, кисти, предплечья, по локоть, три захода, мысли выравниваются в линию вместе с движениями.
Через стекло была видна операционная: Аркадий Дмитриевич уже лежал на столе, накрытый стерильным бельём с окном над грудиной. Кожа в этом окне была бледной до желтизны, со слабым каменным глянцем.
Тарасов колдовал у наркозного аппарата, готового к запуску, которому пока нечего было везти. Кормилин стоял у контура ЭКМО — магистрали заправлены, насос на холостом, банки с донорской кровью в термостате.
Зиновьева занимала пост у мониторов, по которым тянулись прочерки и нули: пациент, единственный в моей практике, на котором вся следящая аппаратура мира показывала одно и то же ничего. Ордынская встала слева от стола, опустив руки, и по кончикам её пальцев уже пробегало дежурное зеленоватое мерцание.
Мы вошли с поднятыми руками. Операционные сёстры одели нас в стерильное — халаты, перчатки, вторая пара поверх первой. Фырк устроился на штативе бестеневой лампы, свесив хвост. Оттуда ему открывался лучший вид в доме, и нырять внутрь по моей команде было ближе. Айлы я не видел, но знал, что она здесь: перед мытьём она коротко сказала мне «огонь на месте, Лукумон» и растворилась где-то под потолком.
— Доступ — продольная стернотомия, — сказал я вслух, для команды и для протокола. — Кожный разрез скальпелем, грудину пилой. Захар Петрович, охлаждение по моей команде, непрерывное. Лена, слой. Денис, навигация. Считаешь мне толщину по своей карте. Семён, крючки и санация. Готовность?
— Наркоз готов, — сказал Тарасов.
— Контур готов, — сказал Кормилин.
— Мониторинг… условно готов, — сказала Зиновьева. — Покажет, когда будет что показывать.
— Тогда начали. Время?
— Девять ноль четыре, — сказала Зиновьева.
Коровин, точным движением вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой в пальцы, и холодная тяжесть инструмента легла привычно. Я примерился к белой коже над грудиной, нашёл точку начала разреза на два пальца ниже яремной вырезки и занес лезвие.
Двери шлюза распахнулись с грохотом.
Створки ударили в стены, по операционной прокатился сквозняк, недопустимый здесь так же, как чума, и в стерильную зону, не замедлив шага, вошёл Игнатий Серебряный.
Идеальный тёмный костюм, ни одного лишнего движения, лицо жёсткое и утомлённое, со свежими морщинами у рта, которых я не помнил. За его спиной в проём шагнули двое в форме Канцелярии и встали по сторонам дверей.
— Положите скальпель, Разумовский, — сказал Серебряный. — Этого человека вы оперировать не будете.
Глава 2
Я опустил в лоток скальпель. Медленно, рукояткой вперёд, негромкий звяк металла прозвучал в замершей операционной как удар гонга. Краем глаза я видел свою команду, Семён застыл с крючками наготове, Тарасов привстал у наркозного аппарата, рука Ордынской дотлевала зелёными искрами. Никто не понимал, что происходит, и меньше всех понимал это я.
— Стоять всем, — сказал я. — Стол не трогать, держать стерильность поля. Я на минуту.
Я шел к шлюзу через всю операционную, стягивая на ходу перчатки, и с каждым шагом во мне поднималась злость. Два человека в форме у дверей подобрались при моём приближении. Серебряный не пошевелился. Он стоял в шаге от стерильной зоны, в своём идеальном костюме, и смотрел на меня с утомлённым спокойствием человека, который уже выиграл и теперь просто ждёт, когда проигравший это поймёт.
— Магистр. — Я остановился в метре от него. — У меня на столе пациент и развёрнутая операционная бригада. Вы вломились в стерильную зону действующего оперблока, сорвали вмешательство и привели сюда людей с улицы. Насколько я знаю за такое отбирают диплом. Объяснение у вас есть?
— Есть. Не здесь.
— Здесь мой пациент.
— Ваш пациент, Разумовский, никуда не денется. В этом его главное достоинство. — Серебряный повёл подбородком в сторону предоперационной. — Пять минут. После них можете возвращаться к столу, если ещё захотите.
Я оглянулся на команду. Семён смотрел на меня поверх маски, ожидая команды, и по его глазам было ясно, что скажи я слово, они продолжат, несмотря на людей Серебряного. Но сначала надо было выслушать магистра.
— Семён, бригада в режиме ожидания. Зиновьева, время простоя в протокол, по минутам. — Я повернулся к Серебряному. — Пять минут, магистр. Шестая будет стоить вам скандала, который услышат в столице.
В предоперационную Серебряный вошёл первым, его охрана осталась за дверью, он отстранил их одним движением пальцев, эта мелочь сказала мне больше любых слов, разговор предстоял из тех, которым вредят свидетели.
— Начну с главного, — сказал он. — Я забираю вашу мать в Москву. Сегодня.
Вот так. Без подводки, первым же ходом, ферзём в лоб. Я молчал несколько секунд, давая злости осесть на дно.
— Нет.
— Это не обсуждается, Разумовский. Провинциальная реанимация не способна защитить её от Радулова. У меня нет здесь ни контура, ни штатных средств, ни людей в нужном количестве. В Центральной клинике Канцелярии она будет за тремя периметрами.
— За тремя периметрами она уже была. — Я смотрел ему в глаза. — В вашем секретном бункере под Эфесом, в самом защищенном объекте Канцелярии на полуострове. Напомнить, кто вошёл туда через стену, как через занавеску? Моя мать останется здесь. Она под защитой древних духов, магистр. Ваша Канцелярия рядом с ними не стояла.
Лицо Серебряного не изменилось. Только пауза перед ответом вышла длиннее обычной.
— Духи, — сказал он наконец. — Совет, Пакт, ваш статус Лукумона. Я читал доклады, Разумовский, и не скажу, что они добавили мне спокойного сна. Хорошо. Этот раунд я оставлю. Есть второй вопрос, он срочнее. — Он шагнул к стеклу, отделявшему предоперационную от зала, и посмотрел на операционный стол, на жёлто-бледную кожу в стерильном окне. — Вы собирались его пилить.
— Я собирался его спасать. Стернотомия, декортикация сердца, запуск ритма, ЭКМО. Пациент жив, в анабиозе, у меня есть план, подписи и бригада.
— Я знаю ваш план. Мне доложили его в семь утра. Поэтому я здесь. — Серебряный повернулся от стекла, и голос его опустился на тот самый регистр, которым он когда-то рассказывал мне про Лукумонов. — Послушайте меня внимательно, Илья. Каменное тело на вашем столе, я такое уже видел. Дважды. Один раз, восемь месяцев назад, в Риге. Второй, шесть недель назад, под Краковом. Оба тела вскрывали. Один раз патологоанатом, второй раз, наш эксперт, в защищенном боксе, со всеми предосторожностями. Результат одинаковый. В момент нарушения целостности панциря пациент умирает окончательно, а запасенная в нём Искра уходит. Вся, разом, по астральному каналу, который распахивается изнутри камня. Уходит не в никуда. Наши люди отследили вектор. — Он помолчал. — Это работа установки вашего отца, Разумовский. Камень, это сейф. Сейф с часовым механизмом и адресом доставки. Вскроете его скальпелем, убьёте человека и своими руками накормите машину Радулова. Порция чистой Искры, упакованная в человека.
В предоперационной стало очень тихо.
Я стоял и пытался уложить услышанное в медицинскую логику, и логика сопротивлялась. Анна. Я оперировал ее своими руками, держал её мозг, и там кристалл рос локально, компактный накопитель в варолиевом мосту, граница чёткая, окружающая ткань живая. Десять лет роста и ни намека на окаменение всего тела. Лощинин превратился в монолит за шесть часов. Два носителя Искры, два накопителя, два принципиально разных механизма.
