Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗

Она сказала это вслух, впервые за много часов, через маску, одним движением губ и остатком голоса, и услышали все.

— Она права, — сказал Альдо.

Куница спрыгнула с комода на пол, прошла через всю комнату и села передо мной. Альдо молчал всё заседание штаба, всю осаду и весь бой, и вот теперь заговорил.

— Ты выйдешь, он тебя выпьет, и на этом всё кончится, — сказал он. — Он ждет твоей крови, только она ему и нужна. Но ты не боец, лекарь, боец у нас лев, ты видел, чего лев стоит против него. Садись.

— Альдо, каждую минуту… — я не успел закончить.

— Я знаю, сколько уходит каждую минуту, — сказал Альдо, — Я считаю их с самой первой. Садись и слушай. У каждого духа есть слабое место. Это закон, я не знаю ни одного исключения за всю нашу историю. У этого оно тоже есть, я его весь вечер вычислял, с той минуты, как он лёг вокруг твоего дома. И бить в него надо не силой.

Я сел на стул у изголовья.

— Чем? — спросил я.

— Вот этого я пока не понял, — сказал Альдо. — Зато я понял, где искать. Ты смотрел на него своим даром дважды, я оба раза видел твоё лицо. Повтори мне всё, что ты видел. Слово в слово, ничего не выбрасывая, даже то, что тебе кажется мелочью.

— Хорсту зови, — сказал я. — Одному тебе я это не расскажу, мне нужен тот, кто недавно изучал архивы. Будет логично, чтобы и она проанализировала мой рассказ.

Альдо повернул голову к двери.

Хорста уже шла.

Мы сели втроём у окна, за которым продолжали убивать.

Я говорил, они слушали. Больше всего это было похоже на утренний разбор в ординаторской, где ты выкладываешь случай коллегам, и единственное, что от тебя требуется, не приукрасить и ничего не пропустить.

— Первый осмотр, — сказал я. — Двор Центра, ночь. Плотное, ровное свечение под чешуёй, оно заполняет тело целиком. Оболочка, которую я про себя называю стенкой, читается как плотный слой в несколько сантиметров. Тогда я решил, что он просто сыт.

— Дальше, — сказал Альдо.

— Второй осмотр, час назад, через купол, — сказал я. — Он вырос вдвое. Кольца толще фонарного столба, голова размером со скорую. Свет внутри пошёл рывками, между рывками провалы. Каждый съеденный проходит по нему волной от головы к хвосту и растягивает изнутри. Раньше волна разглаживалась, теперь после неё остаётся рябь. Стенка при выросшем вдвое объёме стала тоньше, она растянулась вместе с телом. На стыке первого и второго витков, ниже головы, свет выходит наружу между чешуйками.

— Третий, — сказала Хорста.

— Третий десять минут назад, — продолжил я. — Когда по нему ударил Фырк. По нему прошла злая волна. На том же стыке стенка просела ещё, свет пошёл сплошной полосой.

Хорста медленно опустила голову.

— Говори, что ты об этом думаешь, — сказал Альдо. — Ты думаешь как лекарь, а мы двое как духи. Мы про такое никогда не думали.

Тут я и произнёс это вслух в первый раз.

— Я думаю, что смотрю на аневризму, — сказал я.

Оба молчали, и я стал объяснять.

— Есть такая штука в человеческом теле. Крупный сосуд, аорта. У неё стенка из нескольких слоёв, и в норме она держит любое давление, которое в неё приходит. Если стенка где-то ослабла, сосуд в этом месте начинает раздуваться. Он растёт в диаметре, а материал стенки не прибывает, тот же самый слой растягивается на больший объём и становится тоньше. Дальше происходит простая вещь. Чем больше диаметр, тем сильнее натяжение стенки при том же давлении. Чем сильнее натяжение, тем быстрее она растягивается. Чем тоньше она становится, тем сильнее натяжение. Круг замыкается сам на себя, и человек с таким сосудом ходит по улице, пьёт чай, ездит на работу, а внутри у него всё это время идёт обратный отсчёт.

— И чем это кончается, — сказала Хорста.

— Разрывом, — ответил я. — Всегда. Вопрос в сроке.

— Снаружи её пробить можно?

— В том и дело, что это самое трудное, — сказал я. — Такую стенку рвёт не удар снаружи. Её рвёт толчок изнутри. Скачок давления в самом сосуде, она лопается в своём слабом месте. Хирурги всю жизнь бьются как раз над тем, чтобы этого толчка не случилось.

Альдо сидел неподвижно.

— Значит, ваш лев бил не туда, — сказал он. — И я весь вечер вычислял не то.

— Ррык бил снаружи. Все били снаружи. Он от этого только злился, а от злости у него шла волна, а от волны тянулась стенка. Мы четыре часа делали то, что помогает ему лопнуть, но не понимали этого.

— Помогает, — повторила Хорста. — Медленно. Он успеет доесть мой народ, а до конца это так и не дойдёт.

Вот здесь я и вспомнил.

Память в такие минуты работает не так, как её описывают. Она не подсовывает картинку целиком, она вытаскивает одну фразу, отдельно, без лица, обстановки, и держит её перед тобой, пока ты не поймёшь, зачем тебе она.

Двор центра. Изумрудная голова над разбитой аппарелью. Ровный голос, которому некуда спешить.

— Он сказал мне странную вещь, — проговорил я. — Тогда, у центра. Он говорил про то, как работал все эти тысячелетия. Что брал по капле, брал два процента и уходил, поэтому его никто не искал. Я решил, что это осторожность. Что он прятался.

— Он и прятался, — сказала Хорста.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Только я теперь думаю, что дело не в осторожности. Он объяснял мне свой метод и в этом объяснении назвал мне свою норму. Два процента. Лекарь в таких случаях спрашивает одну вещь, почему именно столько? И ответ обычно один. Больше не усваивается.

Альдо поднял голову.

Куница смотрела на меня, я увидел, как у неё сузились зрачки.

— Скажи это ещё раз, — попросил он.

— У любого поглощения есть предел. Желудок вмещает столько-то. Кишка всасывает столько-то за час. Печень обезвреживает столько-то за сутки. Всё, что сверх предела, оно копится и мешает. Я думаю, что четыре тысячи лет он брал по два процента не потому, что боялся Совета, а потому, что больше в него просто не влезало. Он подстроил под свою пропускную способность всю свою жизнь и назвал это осторожностью.

— А сегодня, — тихо сказала Хорста.

— А сегодня он ест не по капле. Он ест волнами, по десятку в минуту, и его от этого распирает, стенка тянется, и он не останавливается. И всё время растет.

В гостиной стало тихо. За окном в очередной раз полыхнуло, отсвет прошёл по обоям, серванту, подушке у батареи, на которой лежал Фырк.

— Теперь ваша часть, — сказал я. — Я про духов ничего не знаю, кроме того, что вы мне рассказали. У его способности есть обратный ход?

— Объясни, — сказала Хорста.

— В теле человека почти каждый механизм двусторонний, — сказал я. — Почти везде стоит клапан. Сердце гонит кровь вперёд и не пускает назад, вены имеют створки, желудок закрывается сверху, чтобы содержимое не пошло обратно. Тот, кто умеет только набирать и не умеет сбрасывать, живёт до первого переполнения. Так вот. Он умеет только тянуть или он умеет ещё и отдавать?

Хорста ответила не сразу. Она собирала свои четыре тысячи лет, я это видел.

— Он тянет, — сказала она. — Это его дар, единственный в нашем народе. Никто из нас не умеет брать чужое, поэтому у нас и не было слова для того, что он делает, мы четыре тысячи лет называли его дознанием. Отдавать он не умеет, лекарь. Отдавать умеем мы, это как раз наше обычное дело, мы переливаем силу друг другу, я всю ночь этим занималась. А он никогда никому и ничего не отдал, за всё время, что я его знаю.

— Закрываться? Отпускать? — спросил я.

— Ему незачем было учиться, — сказала Хорста. — Он всегда был сильнее всех, кого пил.

— То есть, если он присосётся к источнику, который больше него самого, оторваться он не сможет.

— Он не поймёт, что надо отрываться, — сказал Альдо. — Это будет то же самое, что попросить тебя перестать дышать. Ты сумеешь, но одну минуту, а потом твоё тело сделает вдох само.

Мы замолчали.

Я знал, что произошло в этой комнате. Трое говорят каждый про своё, а получается одна вещь, которую ни один из них не принёс с собой.