Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Лена сидела в снегу в трёх метрах, вытянув руки в их сторону.
Помогать ей было некому, оба лекаря работали на компрессиях. Она держала русло полторы минуты, шатаясь всё сильнее, завалилась на бок, лицом в снег.
Коровин вышел из дома в тот момент, когда Артём считал вторую серию. Он сгрёб Ордынскую под мышки, оттащил на десять метров к скорой, забросил в салон на носилки, укрыл одеялом и вернулся бегом.
— Что делать, — сказал он.
— Считай время, — сказал Артём. — Вслух. С этой секунды.
— Ноль, — сказал Коровин.
— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен. Всем отойти.
Артём снял руки.
Тело дёрнулось, вытянулось и упало обратно в снег.
— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.
— Продолжаем, — сказал Артём и снова поставил ладони.
Над двором, домом, над всем Муромом стояли десятки тысяч духов и смотрели вниз.
Вероника всё это время лежала на первом этаже, и слышала счет со двора.
Первым к телу пробился Фырк.
Часть сил вернулась к нему вместе с волной, и всё равно он шёл над снегом низко и криво. Он сел Илье на грудь, там, где не мешали ладони Артёма, и заорал ему прямо в лицо.
Он орал всё, что не сказал ему за этот год. Что двуногий безмозглый и обещал не лезть вперёд бригады. Что триста лет копились не для того, чтобы этот дурак лёг в снег у собственного забора. Что у двуногого сын, которому родиться через пятнадцать недель, и кому его теперь показывать.
— Тридцать, — сказал Артём. — Дыши.
Семён сжал мешок дважды.
— Раз, два, три, четыре…
— Минута сорок, — сказал Коровин.
— Разряд, — сказал Тарасов.
Глава 16
Артём снял руки с грудины и отвёл их в стороны, показывая ладони. Тело на снегу дёрнулось всем корпусом, вытянулось и опало.
— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.
Артём поставил ладони на прежнее место и пошёл дальше. Тридцать компрессий, два вдоха. Семён держал маску обеими руками, поднимая подбородок, и сжимал мешок в те паузы, когда ему кивали.
— Не смей умирать! — прорычал Артём, продолжая давить на грудину.
— Две минуты, — сказал Коровин.
Работать в снегу было плохо. Колени скользили, упор терялся, приходилось наваливаться всем весом и следить, чтобы грудина шла ровно на пять сантиметров, а не на восемь, потому что рёбра под руками уже похрустывали, Артём знал это ощущение и продолжал давить.
— Адреналин, — сказал он на исходе третьей серии. — Миллиграмм. Я тебя вытащу! Слышишь?
Вряд ли он слышал. Но Артёму было всё равно. Он был максимально сосредоточен.
Тарасов уже набирал. Катетер в вене стоял с первой минуты, поставленный вслепую, в разодранный рукав, и это была единственная удача за всю ночь.
— Ввёл, — сказал Коровин.
Над двором стояла тишина, которой Артём не мог объяснить. Он не видел того, что видели над своей головой все, кто имел больше Искры. Перед ним были только снег, свет фар, розовое пятно под затылком человека, которого он качал, и синяя рука с ободком обручального кольца, лежащая на снегу ладонью вверх.
— Захар Петрович, меняемся, — сказал он. — У меня забились предплечья.
Коровин встал на колени с той же стороны, поставил руки на то же место и начал качать, не сбившись с частоты ни на удар. Старший фельдшер работал молча, глядя не на лицо, а на грудную клетку, как учили в его земской школе сорок лет назад.
Артём сел на корточки, встряхнул кистями и посмотрел на монитор.
— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен, всем отойти.
Тело дёрнулось второй раз.
— Три двадцать, — сказал Коровин, не прекращая счёта. — Двадцать один, двадцать два, двадцать три…
Артём взял у Семёна мешок, отсоединил маску, достал из укладки клинок и трубку.
— Интубирую на ходу, — сказал он. — Захар Петрович, не останавливайся, я работаю между компрессиями.
Он завёл клинок, увидел то, что искал, и провёл трубку с третьей попытки, потому что голова уходила от каждого толчка. Раздул манжету, подсоединил мешок и послушал ухом у самой трубки, стетоскоп в этом снегу искать было негде.
— Стоит правильно, Семён, дыши.
— Четыре минуты, — сказал Коровин.
Никто ничего не ответил.
Артём знал, что это за цифра. За четвёртой минутой начинается та часть протокола, где старший бригады обязан вслух назвать время и произнести формулу, после которой можно снимать перчатки.
Эту формулу он проговаривал за свою жизнь несколько раз, помнил их всех по фамилиям и знал, что следующую произнесёт когда угодно, только не здесь и не сейчас.
— Адреналин, — сказал он. — Ещё миллиграмм. Глеб, заряжай.
— Заряжен, — ответил Глеб.
— Захар Петрович, отойди. Разряд. Я сам!
Тело дёрнулось в третий раз.
И на экране, вместо ровной линии, прошёл кривой, уродливый, ни на что не похожий зубец. За ним второй, третий.
— Ритм, — сказал Тарасов очень тихо. — Илья… ритм. Артём!
Артём положил пальцы на сонную артерию и досчитал до десяти.
— Пульс есть, — сказал он. — Слабый, около сорока, но есть. Не трогать его. Глеб, кислород на максимум. Семён, дыши по восемь в минуту, не части.
Он снял с себя куртку и накрыл ею человека, лежащего в снегу, потому что переохлаждение убивает после реанимации не хуже самой остановки.
Потом он поднял веко большим пальцем и посветил фонариком.
Зрачок сузился.
— Реагирует, — сказал Артём и сел прямо в снег.
Он вытер лицо рукавом рубашки.
— Что с ним? — спросил Коровин.
— Тело мы вытащили, — сказал Артём. — Сердце пошло, зрачки реагируют, ствол работает. Сознания нет и не будет ещё долго. Вернётся ли он сам, весь, целиком, тот же самый, что был… это покажут дни.
Из машины принесли щит. Илью переложили втроём, зафиксировали голову валиками из свёрнутых одеял, укрыли двумя сверху и понесли к дому.
Бурундук шёл рядом.
Он шёл за ними по снегу, держась вплотную к щиту, у самого плеча, не отставая ни на сантиметр.
Канцелярия пришла в семь двадцать, когда над рекой уже серело.
Артём услышал их первым, низкий гул, за ним второй, за ними свет фар из-за поворота улицы. Колонна шла плотно и быстро, и последние двести метров головная машина просто пробивала сугробы, которые никто не расчищал.
Они встали вокруг двора. Восемь чёрных внедорожников, два грузовика, автобус с затемнёнными окнами, две скорые с гербом Канцелярии на боку. Из машин пошли люди в тёмном, с оружием, и за мгновение весь участок оказался под их контролем.
Игнатий Серебряный вышел из головной машины и остановился.
Магистр был в дорожном пальто поверх мундира. Он обвёл глазами двор.
Рыхлый снег, где лежали кольца Змея, скорая с включёнными фарами у самой черты, укладка, дефибриллятор, кислородный баллон, стреляные ампулы, разрезанная куртка.
Потом Серебряный поднял голову и увидел небо.
Над Муромом, рекой, полями, стояли десятки тысяч духов. Они не двигались.
С этого неба к нему спустился Ворон.
Он шёл вниз широкими кругами, не торопясь, и Артём, стоявший в трёх шагах, ничего не видел, кроме того, как переменилось лицо у магистра тайной канцелярии.
Ворон сел перед ним на снег.
Он раскрыл оба крыла, ровные и целые, размахом с половину крыльца, и сложил их обратно.
Серебряный опустился на одно колено прямо в снег, в парадных ботинках, посреди двора, на глазах у восьмидесяти своих людей, и протянул руку ладонью вверх.
Ворон ткнулся клювом ему в ладонь.
Так они пробыли некоторое время. Артём понял, что Ворон передает Серебряному произошедшее. Потом магистр поднялся, отряхнул колено и стал тем, кем был.
— Снять оцепление, — сказал он. — Периметр здесь не нужен, здесь уже всё кончилось. Шелестова, доклад Государю через десять минут, я продиктую. Медицинская группа, ко мне.
Из автобуса вышли восемь человек в форме.
— Слушайте внимательно, — сказал Серебряный. — С этой минуты вы в подчинении вот у этого человека. — он показал на Артёма. — Он анестезиолог, он всю ночь вёл здесь двоих, во дворе, и он знает, что с ними, а вы ничего не знаете. Его слово исполняется без обсуждения, включая тех из вас, кто в чинах. Вопросы.
