Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр (читать книги без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Шипа, Ворон. Вопросы есть? Нет. Тогда, лёгких вам линий. Найдите узел и возвращайтесь целыми, оба, это приказ.
Кошка стекла со спинки кровати и пропала прежде, чем коснулась пола. Ворон снялся с кронштейна, сделал круг под потолком, и растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое колебание.Шаповалов проводил его совершенно круглыми глазами,
В боксе сразу стало просторнее.
— Надо же дожить до такого на старости лет, — пробормотал Шаповалов. Он смотрел на место, где был ворон, и качал головой. — Сорок лет резал людей, верил в скальпель, в анатомию, в гистологию. А оно вон как. Параллельные слои.
— В нашей профессии, Игорь Степанович, и не такое увидишь, — усмехнулся я. — Главное, не переставать удивляться. В тот день, когда хирург перестаёт удивляться, его пора списывать.
— Удивляться. — Шаповалов невесело хмыкнул и вдруг хлопнул себя по карману халата, будто что-то вспомнив. — Удивляться, говоришь. Вот кстати. Я ведь к тебе шёл по делу, Илья. Дверь, это так, повод заглянуть.
Он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист — лабораторный бланк, я узнал его по фирменной шапке нашего Центра, — и держал, не разворачивая.
— Понимаешь, не давала мне покоя одна штука. — Заговорил он медленно, и в голосе прорезалась интонация человека, который нащупал нитку.
— Ты вынул из её ствола кристалл. Большое дело сделал, чистое. И по всем канонам она должна была либо погибнуть, либо очнуться. А она ни там ни здесь. Висит между. Дышать начинает сама, рефлексы возвращаются по чуть-чуть, а сознания нет. Третьи сутки. И я подумал, если ствол поврежден необратимо, то это одно, если он живой, но молчит, его кто-то держит за горло, то картина совсем другая. И я взял на себя смелость прогнать её кровь через хромато-масс-спектрометр. У нас в лаборатории такого нет, пришлось образцы с курьером во Владимир отправлять, в токсикоцентр. И вот результат.
Он протянул мне бланк.
Я развернул и впился глазами в колонку цифр.
Нейрон-специфическая енолаза, в пределах нормы, на нижней её границе. S-100, снижается в динамике, два замера, второй ниже первого. Маркеры гибели нервной ткани, которые при разрушенном стволе полезли бы вверх, у Анны падали.
Ствол был жив. Цел и жив. А рядом, на графике масс-спектрометрии, который Шаповалов обвёл карандашом, торчал аномальный пик. Концентрация огромной молекулы, которой неоткуда было взяться в человеческой крови. Незнакомый медиатор. Тормозящий. Его-то и искал старый лис, и нашёл, количество его было таким, что я понял всё разом.
Ствол не разрушен. Ствол заблокирован. Суррогат не весь вышел из тканей, остаточная фракция гуляет по крови и держит ретикулярную формацию под наркозом, как анестетик. Тело уже хочет проснуться, оно тянется к поверхности, бьётся в собственные дыхательные попытки и не может.
Картина сложилась целиком, от её простоты мне захотелось выругаться. Три дня я смотрел на эту женщину и читал её состояние как промежуточное, ни жизнь, ни смерть, серая зона, в которой остаётся только ждать и молиться на нейрохирургию. А всё это время ответ плавал у неё в крови, в концентрациях, которые ловятся одним редким анализом.
Я не назначил его просто потому, что мне в голову не пришло искать яд там, где я ждал последствий операции. Хирург во мне думал про скальпель и про титановые клипсы. А думать надо было как токсиколог. Старый лис, сорок лет проездивший на чистой клинике без всякой Искры, увидел то, что проглядел мастер-целитель с астральным зрением. Будет мне урок на всю оставшуюся практику.
А тормоз можно отпустить. Вымыть остаток. Связать его, нейтрализовать, прогнать кровь через колонку, способов несколько, и любой из них я готов был начать прямо сейчас.
Плазмаферез как первый заход, сорбция как второй, и поднять дозу хелатора, который уже капал ей в вену по поводу металла. Каждый из этих инструментов лежал в нашей реанимации, ни одного не надо было выпрашивать из столицы.
— Илья? — Ника подалась вперёд. — Что там?
Я не ответил, не смог сразу. Она выхватила бланк у меня из пальцев, пробежала глазами колонку, нашла обведённую строку. И тихо ахнула, прижав ладонь ко рту.
Фырк не выдержал. Он взлетел мне на плечо и заскакал по нему, цепляясь за ворот.
— Да что там⁈ — заверещал он. — Двуногие, не доводите до инфаркта! Я не умею читать ваши куриные каракули! Хорошее или плохое⁈
Я оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Анну, на ровную грудную клетку, на слабые собственные вдохи поверх ритма аппарата, на лицо, которое третьи сутки не приходило в себя.
С подоконника беззвучно спланировала Айла и повисла над кроватью. Ее серебристый мех светился слабо, огромные тёмные глаза смотрели туда, куда не доставал ни один анализ.
— Я говорила, что нужна ближе к телу, Лукумон, — сказала летяга тихо. — Вот зачем. Когда станешь вымывать чужое из её крови, я буду видеть её Искру, родную, ту, что задавлена чужим наркозом. Я почувствую, когда она встрепенётся, и скажу тебе за минуты до того, как это поймают приборы. Первый вздох души ни один монитор не уловит. А я уловлю.
И от этих слов то, что было у меня в руках сухой колонкой цифр, вдруг стало планом, у которого есть исполнитель на каждый этап. Я лечу, приборы считают, Айла смотрит туда, где кончается медицина. Впервые за три дня я держал в руках не вопрос, а ответ.
— Теперь я знаю, как привести её в чувства, — сказал я.
Семён стоял в коридоре оперблока у окна и смотрел во двор, где люди в форме таскали из фургонов ящики, кулаки у него сжимались сами собой.
— Забрали, — сказал он. — Просто пришли и забрали пациента. Мы же почти начали, Лена. Поле было готово, контур заправлен, Илья Григорьевич уже скальпель занёс. Ещё бы минута. А они вломились, как к себе домой, помахали корочками и всё. Где это видано, чтобы хирургию останавливала контора с бляхами?
Лена стояла рядом, у того же окна. Она не спешила отвечать, она вообще никогда не спешила, и Семён заметил за собой, что эта её неторопливость действует на него лучше любого успокоительного. Потом она подняла руку и легко, едва касаясь, накрыла его кулак своими пальцами. Кулак сам собой разжался.
— У них своя работа, Сёма, — сказала она тихо. — Цепные псы Канцелярии. Им сказали, они принесли, им сказали, они забрали. Злиться на них бессмысленно. А то, что они делают с Ильёй Григорьевичем, — она помолчала, подбирая слова, — это куда больше нашего пациента. Страшнее, и важнее. Мы с тобой видим один каменный труп, который оказался живым. А он видит всю цепочку, откуда такие трупы берутся, кто их делает и сколько их ещё будет. Мы спасаем по одному. Он пытается перекрыть кран. Это разные весовые категории, и хорошо, что в этой второй стоит он, а не мы.
Семён слушал её и думал о том, как сильно изменился за эти месяцы.
Год назад он был «Пончиком», хомяком-ординатором, который трусил на каждой операции, прятался за спины и считал себя бездарностью. А сейчас он отграничивал перфорации, держал в руках аорту, разгадывал диагнозы, на которые у профессоров уходили недели. Все вокруг говорили, школа Разумовского. Ординатура у Ильи Григорьевича и вправду стоила трёх университетов Империи, там, где других учили по книгам, его учили по живому, у стола, без права на ошибку и без скидок на молодость.Семён, даже на третий класс целителя пока не сдал, при этом оперировал на уровне иного мастера. Вот что делала школа.
Но была и вторая причина, про неё он не говорил вслух никому, потому что причина эта стояла сейчас рядом и держала пальцы на его руке.
Лена. Когда она была рядом, в его голове будто наводили резкость. Диагнозы складывались сами, страх уходил, руки переставали дрожать. Она верила в него. Спокойно, без слов, просто фактом своего присутствия, эта вера работала в нём, как катализатор работает в реакции, сама не меняясь, заставляет всё остальное идти быстрее и чище. С ней он был умнее, смелее, чем без неё. И он начинал подозревать, что это и называется тем словом, которое он пока не решался применить даже мысленно.
