Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания (мир бесплатных книг .txt, .fb2) 📗
Гульназ лыком законопатила щели в полу, откуда нещадно тянуло стужей, старую, но ещё пригодную ночнушку пустила на тряпки – проклеила окна, разбросанные детские вещи сложила на полки, чем вызвала неудовольствие жены брата. Сашка старался приходить поздно, чтобы только поесть и лечь спать. Прижимался к мягкому боку Гульназ, тискал, тяжело дышал ей в грудь и знал, что ничего дальше не получится: чужой дом, чужой пол, чужой матрас. Спустя месяц пропал на неделю, приехал загорелый, довольный. Поставил на стол большой торт и сообщил, что они переезжают в трёхкомнатную квартиру. Выглядело это как чудо. Квартира оказалась огромной, с водопроводом, ванной, туалетом, титаном для горячей воды, рядом с печкой на кухне стояла газовая плита. Газ был привозной, в баллонах. Гульназ ходила по пустой холодной квартире и не верила счастью. Быстро затопила печь, испекла лепёшки, чекушкой отпраздновали с Сашкой новоселье.
С квартирой получилось удачно: фабрика, остановка, магазин – всё рядом, только не было яслей для Юльки, но присматривать за ребёнком быстро согласилась соседка, баба Наташа. Днём Гульназ работала на фабрике, потом допоздна строчила шторы, пододеяльники, простыни, варила лапшу, ждала мужа, а он задерживался, а то и вовсе не приходил. Калымил где мог: то мебель перевезёт, то в магазине сделает лишний рейс, от командировок никогда не отказывался. Возвращался усталый, замёрзший, пропахший соляркой, иногда следом грузчики затаскивали диван, стол или какую другую мебель. Сашка на удивление оказался хозяйственным и предприимчивым. Как бы ни уставал, в постели всегда был отзывчив и ласков – она лежала после, пропахшая его любовью, и завидовала сама себе. Единственное, что её напрягало, – это зависть Машки с фабрики. Если у Гульназ появлялась красная кофта, то Машка на следующий день приходила именно в такой же, всем показывала, намекала, что подарил Сашка. Машка, первоклассная шаромыжница, своей ненависти не скрывала, обвиняла Гульназ во всех смертных грехах. Если на фабрике случалось ЧП, то Машка поднимала волну: «Это всё она! Я сама видела!» – «Что ты видела?» – переспрашивала мастерица. – «Всё видела! – орала Машка. – Вызывайте милицию, ОБХСС. Всё расскажу». Никто, конечно, милицию не вызывал, знали, что, если копнуть глубже, можно было найти древние фабричные скелеты. И всё так копилось, по мелочи, по ерунде. Из своих страданий Гульназ выковала меч возмездия, пошла на Машку войной и проиграла. Уж больно Машкины слова были болезненны, с шутливым вывертом, едкой репликой, а фабричные девки хохотливы, вот и наполнялся рабочий день воспоминаниями. Однажды вообще выдала: «У твово Сашки добро ничо так, шагами мерить можно, за раз пятерых пробивает». Девчата так распалялись их войной, что, хоть палец покажи, всё на ржач пробивало. Гульназ потом, глотая слёзы, бежала домой, жаловалась Сашке. Он предлагал не обращать внимания или уволиться. А куда? Как будто в Верхней Губахе работы невпроворот! Для женщин только школа, столовая, фабрика. Загреметь по статье за тунеядство тоже не улыбалось. Перевелась в другую бригаду, стала обходить Машку стороной. Машка, вконец озверевшая, поменяла тактику, стала переманивать весь коллектив на свою сторону, шепталась, сплетничала, секретничала. С каждым разом взгляды фабричных девчат на Гульназ становились всё беспощаднее.
Однажды летом Сашка укатил в Узбекистан, и по возвращении у них появился «Москвич» ярко-зелёного цвета.
– Откуда деньги? – испугалась Гульназ.
– Машина не наша, – сразу предупредил Саша. – Куплена на деньги дяди Гены. Я должен её отогнать в Зирабулак. Навар пополам. Поняла?
Не особо поняв, о чём идёт речь, Гульназ кивнула.
– А это не страшно? Посадят ведь.
– Если не будешь болтать, не посадят.
А потом был день рождения. Гульназ с утра напекла пирогов, сварила щи. Девчонки с фабрики пришли к вечеру, много ели, пили, пели. А потом мастерица зажала Гульназ в углу кухни и, дыша перегаром в лицо, предупредила:
– Машина, конечно, у вас красивая, но я видела, как Сашка катает в ней Машку. Ты меня поняла? Мы к тебе, а он к ней. – Сверкнула глазами, ушла.
Откровение мастерицы превратило жизнь Гульназ в невыносимую муку. Теперь она стала следить, высматривать, и всё подтвердилось. Увидела Машку на переднем сиденье рядом с Сашкой. Светлая, счастливая, влюблённая – машет знакомым. Гульназ не знала, что Машка умеючи подсаживалась к Сашке, а однажды затащила в дом и откровенно соблазнила. Наутро на фабрике всё рассказала в подробностях. Гульназ устроила мужу скандал, он хлопнул дверью. Мириться пришёл через два дня с двумя новыми стульями. Но Гульназ уже съехала с катушек, кричала, жаловалась, изводила придирками, обещалась броситься под поезд. Сашка тоже терпением не отличался: орал, бил посуду, один раз ударил. Не больно, скорее, неловко отмахнулся, но этого хватило, чтобы в семье появилась трещина, которая разрасталась с каждым днём.
Гульназ как-то разом состарилась, почернела, а Сашка осунулся, стал молчаливым, много ночевал у родителей, его всё чаще стали видеть на ярко-зелёной машине в компании разных девиц.
Июль, 2008
Скрипнула половица, Муслим настороженно вытянул шею, прислушался. Дом старый, с провалившейся крышей, того и гляди какая-нибудь гнилушка рухнет на голову. Осторожно наступая на остатки половиц, в дом вошёл Карим, выглядел он усталым и расстроенным.
– Он такси вызвал. – Карим жадно выпил воды из бутылки. – Видимо, так ничего и не нашли. Что будем делать?
– Что ты предлагаешь? – потёр больное колено Муслим.
Муслим выглядел моложе своих шестидесяти четырёх лет, всё ещё крепкий, высокий, но изрядно похудевший. Время, конечно, его помотало, но сам ещё мог свалить бойца в куреше. После того как Узбекистан отделился от России и деньги сгорели, тесть Муслима тронулся умом. Полгода лечился, выписался наивным мальчиком, а потом и вовсе пропал – однажды ушёл гулять и не вернулся. Жена заподозрила, что не без помощи Муслима, а он стал доказывать, что ни при чём. Муслим иногда подбрасывал ей в помощь деньжат. Сам к этому времени оперился, приспособился к современным реалиям, стал постепенно выкапывать свои сокровища, в Ташкенте выстроил торговый центр. Всё было хорошо, пока не встретил Гажимжяна, вышедшего из тюрьмы. Увидел и почувствовал, как воспоминания полоснули по сердцу. Неделю ходил как побитый, вроде и забыть надо, а прошлое всё кровоточит, радость жизни коростой покрывает.
– Убрать его здесь. Никто не хватится, ям полно, – размышлял Карим. Он так и остался мелким, тщедушным, с колкими злобными глазами, только волосы стали белыми, лицо нещадно исполосовали морщины. – Закопаем так, что ни одна собака не найдёт.
– Ты за собак не отвечай, о себе подумай. Там племянница, она-то точно искать будет.
– Да, с ней сложнее. Может, обоих?
– Опасно. Нас таксист сфотографировал, да и ты, идиот, засветился, принялся мерить трусы. На фига?
– Откуда ж я знал, что трусы нельзя мерить. Всегда жена покупала.
– Чуть не погорели на такой мелочи! – сокрушался Муслим.
– А вы сами-то знали? Да и потом, ничего мы не погорели. Наверняка эта дура посчитала меня за идиота и забыла. Трусы ерунда, я реально испугался, когда в магазин зашёл Гажимжян-абый. Ну, думаю, хана мне, а он меня даже не узнал. Я для него мусор, падаль, мясо животного. Да я его чуть там не прихлопнул.
– Остынь… Машина где?
– Подогнать? – болезненно скуксился Карим.
– Ты чего?
– Да у меня от их мерзотной еды понос. Задницей цветы поливаю. Ох! Так что с машиной? Подогнать?
– С ума сошёл? Хочешь, чтобы нас увидели?
За окном раздался крик.
– Дядь Ген, ну ты куда пропал?
Муслим осторожно выглянул в окно, отсюда плохо видать. Обернулся к Кариму.
– Иди посмотри, что там.
Лето, 1976
Со своей новой машиной Муслим возился каждый день. Строго по утрам в двигателе проверял масло – должно быть прозрачным, до риски на щупе, обязательно после каждой поездки осматривал колёса. Пока жена в Ташкенте бегала по магазинам, он протирал стёкла, зеркала, оттирал разбившуюся мошкару, а потом в салоне включал вентилятор, пил зелёный чай из термоса, рассматривал снующую мимо толпу: дядьки в выцветших халатах, тётки в ярких платьях, шароварах, платках. Видел, как они завидовали ему и его машине.
