Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер (читать книги полные .txt, .fb2) 📗
И затем совершенно неожиданно это произошло. Не было никакого предупреждения: ни намека на посторонние работы или нарушение почвы. Из-за самой низкой части мыса показалась крутая, вздымающаяся ввысь серая стена такой идеальной гладкости и правильности, что я сразу же отогнал все мысли о том, что вижу какой-то природный объект.
Возникла еще одна стена, расположенная под углом к первой, а затем и третья. Постепенно я понял, что мы видим ряд расположенных на извилистых дорожках выступающих бастионов разной высоты и ширины, похожих на свернутые щупальца толстого мускулистого осьминога. С нашей высоты было практически невозможно составить целостное представление о том, как эти элементы были расположены и взаимосвязаны. Их было много, некоторые заканчивались башенками, другие, казалось, изгибались, возвращаясь к основной массе камня. Однако меня поразило странное впечатление: если бы упорядоченное, прямолинейное, геометрически осмысленное укрепление было нанесено на какой-нибудь материал, такой как густой, пенистый кофе, а затем жидкость перемешалась, растягивая и деформируя это укрепление вдоль осей вращения, то получившаяся форма могла бы отчасти напоминать зрелище, которое мы видели перед собой.
По мере продвижения мы видели все больше и больше частей объекта, расширяя обзор как по вертикали, так и по горизонтали. Стены поднимались все выше и выше, напоминая террасы, вырубленные в отвесном склоне холма. У меня не было надежного ощущения расстояния, и ничто другое в этой сцене не давало мне возможности оценить высоту стены. Ни человек, ни дерево, ни дом, какими бы несовершенными ни были эти критерии. Но моя интуиция, от которой мурашки пробегали по коже, была уверена в одном.
Внутренние стены были слишком высокими.
— Дюпен, пожалуйста, прикиньте высоту, — попросил Топольский.
Дюпен, у которого все еще слезились глаза и который, как мне показалось, был на волосок от того, чтобы снова упасть в обморок, вернулся к своей роли картографа и геодезиста. Вместо бинокулярного телескопа он теперь использовал еще более сложное устройство, собранное из гравированных секторов, тонких балансиров и линз, похожих на драгоценные камни.
— Семьсот пятьдесят, — сообщил он.
Но это был не вердикт о высоте внутренних стен, а всего лишь промежуточный отчет.
— Восемьсот, — добавил он.
Затем:
— Восемьсот пятьдесят.
— У нас есть верхний предел! — взволнованно сказал Топольский.
Череда стен наконец перестала подниматься. Теперь мы рассматривали горизонтальные зубцы, расположенные на вершине стен. Они поднимались и опускались причудливыми, извилистыми волнами, словно пилообразные рептилии, растянувшиеся на холмистой местности.
— Восемьсот восемьдесят футов, — доложил Дюпен.
У меня закружилась голова при мысли о каменщиках, которые трудились, чтобы поднять в воздух эти огромные стены. Я мог, на пределе своего зрения, различать колеблющиеся ряды правильных блоков, сотни и сотни штук. Они должны были бы напомнить мне о кирпичной кладке, но вместо этого напомнили о чешуе. Возможно, это было из-за движения воздуха над холодной водой лагуны, но стены, казалось, вдыхали и выдыхали, когда мой взгляд скользил по ним.
И стены на этом не заканчивались.
Над извилистыми зубчатыми стенами возвышалась каменная цитадель: несомненно, это была награда, которую стремились оградить эти чудовищные укрепления. Как и стены, она поднималась на несколько уровней, каждый из которых был выше предыдущего. Здесь были надвратные башни, сторожевые башни, соединительные стены — даже множество таких стен, поднимающихся головокружительными ступенчатыми ярусами, — и больше башен, чем я мог легко сосчитать, громоздящихся друг на друга, как чернеющие в небе дымоходы какой-то промышленной мечты. Все выше и выше вздымались огромные башни, число которых уменьшалось с увеличением высоты, пока не осталось с дюжину или меньше, самых могучих вершин хребта, стоявших на страже. Самая верхняя часть одной из этих башен, увенчанная каменным навершием, должно быть, и была тем объектом, который мы разглядели над мысом.
Во время нашего медленного продвижения мы увидели всю протяженность сооружения. Оно закончилось так же, как и началось: без каких-либо признаков окружающих построек или лагерей. Череда стен длиной в четверть мили резко обрывалась, оставляя за собой лишь каменистый берег и склоны грязного цвета. Сооружение стояло отдельно, без контекста, без объяснений.
Топольский был в некотором оцепенении. Дюпен, проявив больше присутствия духа, быстро и методично делал набросок, его пальцы все еще были в синих пятнах от бумажной работы. Конечно, у нас было фотографическое оборудование, но с движущейся палубы изображение никогда не могло быть полностью четким, и я думаю, Дюпен хотел запечатлеть что-нибудь на бумаге, пока была такая возможность.
— Ну что? — спросил Ван Вут. — Это все, на что вы надеялись, мастер?
Топольский попытался заговорить, но от волнения охрип. Ему пришлось щелкнуть себя по горлу, прежде чем он смог продолжить. — На что я надеялся, дорогой капитан? Я стою перед вами, онемев от изумления. Какая-то часть меня сомневалась, даже до первого взгляда, что это может быть реальностью. И все же я стою здесь: безмолвный, на вершине горы в Дарьене!
— Не совсем безмолвный, — ответил Ван Вут.
— Что-то здесь не так, — сказал я.
— Конечно, с ним что-то не так, идиот, — сказал Топольский, едва не рассмеявшись над моей очевидной глупостью. — Само его проявление — это неправильность! Этого сооружения здесь быть не должно! Его присутствие противоречит порядку и здравому смыслу!
— Я имею в виду, что это выглядит не совсем правильно. Есть что-то такое… — Я запнулся, подыскивая слова, которые не выставили бы меня как дурака. — Что-то перекошено. Разве вы этого не видите? Это похоже на мираж, извивающийся и колеблющийся в воздухе, но застывший в одном определенном аспекте своего изменения. Эти изогнутые, извивающиеся зубчатые стены вызывают у меня морскую болезнь.
— Вас никогда не покидала морская болезнь, Коуд.
— Дело не только в этом. Эти башни слегка наклоняются друг к другу, но вызывают беспокойство, как кегли, которые вот-вот опрокинутся.
— Возможно, ваши глаза и пригодятся вам в скромных смотровых кабинетах Плимута, но, боюсь, они обманывают вас, когда дело касается расстояния. — Вполголоса, но отчетливо он добавил: — Глаза этого ублюдка не так сильно поражены.
— Я вижу неправильность так же ясно, — сказал Ван Вут.
— Тогда это обман зрения, вызванный движением «Деметры», — сказал Топольский.
— Я не в первый раз вижу что-то на суше, — ответил Ван Вут. — Не хотите ли прокомментировать, месье Дюпен?
Дюпен продолжал рисовать, не прерываясь. Мне всегда нравилось наблюдать, как другой человек делает пометки на бумаге, но штрихи Дюпена больше походили на оттиски, оставленные гравировальным станком: безупречные и тонкие, но в то же время ошеломляющие своей точностью. Я заметил среди его рисунков окружающего нас пейзажа и самого объекта эскизы, которые, казалось, передавали этапы деформации его бумажной конструкции, теперь разрушенной. Казалось, что, несмотря на то, что он видел перед собой, его разум не мог удержаться от возвращения к прежнему занятию.
— Наблюдается отклонение от ожидаемой закономерности по нескольким направлениям, — сказал он. — Когда мы приблизимся к цели, я смогу количественно оценить степень этого отклонения и его вероятные причины.
Я медленно кивнул, радуясь, что мои наблюдения подтвердились.
— Полагаю, что стены или фундамент, на котором стоят эти башни, могли просесть. Но это не могло быть очень серьезным, иначе мы бы увидели обломки вокруг основания, там, где другие башни уже обрушились.
— Давайте не будем строить предположений, когда нам помогут только факты, — заявил Топольский. — Новая наука — фотография — разрешит все неясности. Оставьте свои устаревшие наброски, Дюпен! Такой грубой работе место на стенах пещер, а не в наших научных учреждениях! Благодаря любезным услугам месье Дагерра мы больше не нуждаемся в подобной мазне!
