Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер (читать книги полные .txt, .fb2) 📗

Теперь, судя по следам, он спал. Он был спокоен и не испытывал явного беспокойства. Один или два сна промелькнули в освещенных ночным светом полушариях его сознания. Я подумал о том, чтобы не беспокоить его, дать ему спокойно прийти в себя, и я знал, что так будет лучше для Дюпена. Но не для нас. И если я позволю Дюпену умереть сейчас, не убедившись в верности его решение, то потрачу впустую всю работу, которую он уже проделал. Потрачу впустую, в прямом смысле этого слова, его жизнь.

Я послал команду на разогрев и подождал, пока он всплывет.

— Раймон? — мягко спросил я. — Вы меня слышите?

Ему не нужно было издавать никаких звуков. Я смог распознать смысл речи на уровне функционирования мозга задолго до того, как какие-либо сигналы пробились через лабиринт поврежденных нервных путей к его гортани.

— Да, слышу. Это вы, Сайлас?

— Да, это я. Слышу вас громко и отчетливо, Раймон. Очень приятно слышать ваш голос. Как вы себя чувствуете?

Я почувствовал, что он размышляет о себе. Его мысли были вялыми, вынужденными блуждать по неровным трещинам нарушенных функций. — Не думаю, что я хорошо себя чувствую, Сайлас. Со мной что-то не так?

Я помолчал, прежде чем ответить, взвешивая противоположные обязательства — правдивость и сочувствие. Больше всего на свете я хотел подбросить Дюпену какую-нибудь утешительную ложь или полуправду, что-нибудь, что дало бы ему надежду и объяснение его затруднительного положения, которое не слишком расстроило бы его. Но мы прошли долгий путь, я и мой пациент. Я знал, что обязан ему абсолютной откровенностью. Я также знал, что на каком-то уровне он был бы благодарен мне за мою честность.

— Вы в Сооружении, Раймон. Вы пробыли там ужасно долго, запертый вместе с остальными. Ваш скафандр обездвижен, а мозг поврежден. Вы никогда не сможете выйти.

Он жалобно спросил: — Не могу?

— Нет, Раймон.

После паузы он сказал: — Я думаю, вы мне это уже говорили, Сайлас. Могло ли это быть?

— Да. Вы уже некоторое время знаете об этом, но на очень низком уровне осознания. Это похоже на то чувство, когда вы ложитесь спать в незнакомой комнате и на какое-то время забываете, что находитесь где-то в другом месте. Часть вас знает, а часть — нет.

— Вы здесь?

— Нет. Я все еще выполняю задание внутри «Деметры». Но я также пытаюсь достучаться до вас.

В его ответе было согласие и грусть. — Но не для того, чтобы спасти меня.

— Да, не для того, чтобы спасти вас. — Я изо всех сил старался скрыть облегчение от того, что мне не пришлось подвергать нас обоих испытанию, объясняя эту горькую правду. — Я бы сделал это, если бы мог… но это просто невозможно. Мне действительно очень, очень жаль. Но с вами есть и другие, и есть шанс, что я смогу им помочь.

— Я бы этого хотел.

— Есть способ, которым вы тоже можете помочь, Раймон. Это сложно, но я должен попросить вас об этом. Вы помните, в чем проблема?

— Какая проблема, Сайлас?

— Вопрос о выворачивании. Сопоставлении известной топологии Сооружения с пространством возможных решений гомотопического преобразования сферы. Я думаю, вы были близки к этому раньше. Вы думали, что были близки. Но вам нужно было время, чтобы обдумать свое решение, проверить его на наличие недостатков.

— Для меня это было бы важно, — признался он.

— Так и было, Раймон, и мы это прекрасно понимаем. На кону стоит ваша репутация. Если вы все сделаете правильно, вас будут помнить веками как одного из наших величайших мыслителей. Но если вы ошибетесь…

— Потомки не будут добры к математикам, которые допускают ошибки.

— Да, это так.

— Я не могу позволить себе не быть уверенным, Сайлас. Я знаю, что это решение важно для вас, но оно важно и для меня.

Мне стало интересно, заметил ли он, что мое терпение на исходе. — Это вполне объяснимо.

— Я не против умереть, Сайлас, правда, не против. И я действительно не против, если меня никто не вспомнит. Единственное, чего я не хочу, так это чтобы меня помнили за то, что я был неправ.

Если он ошибался, — подумал я про себя, — то ему нечего было опасаться на этот счет. В этом случае ни одна из наших историй, скорее всего, не вышла бы за пределы Европы.

— Вы не ошиблись, Раймон. Я полностью доверяю вам.

— Спасибо, Сайлас.

— Но я должен спросить… Есть ли какая-то часть решения, которую вы все еще помните?

Мой вопрос, казалось, позабавил его. — Помнить его? Я помню все полностью. Это так же ясно, как и раньше. И теперь, когда у меня было время поразмыслить над этим… Что ж, у меня нет никаких сомнений. — Я заметил, что в нем растет возбуждение. — Мое решение демонстрирует полную гомеоморфную согласованность. Среди всего этого безобразия оно действительно довольно красивое!

— Не сомневаюсь в этом.

Он немного помолчал, прежде чем предложить, словно спохватившись: — Не уверен, что вы поймете, но, может быть, хотите, чтобы я подсказал вам решение?

— Я бы очень этого хотел, Раймон, — сказал я.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Некоторое время спустя я протиснулся в последний проем, кости внутри меня гремели, как кусочки паззла в коробке. Передо мной открылось пространство, освещенное болезненно-зеленым сиянием. Это была камера с изогнутыми стенами, заросшая диким количеством лианоподобной растительности. Я видел ее и посещал раньше, хотя и сквозь мутные фильтры восприятия и понимания, но теперь, когда увидел ее заново, пелена окончательно спала с моих глаз.

Двенадцать ниш, расположенных группами по шесть в каждой, напротив друг друга. Шесть тел с одной стороны — шесть человек, прибывших с «Деметры», и пять с «Европы» — с другой. Скафандр, который был на мне, должен был стоять в той пустой нише, если бы не извращенная удача Ленки Фрондель.

— Я полагаю, это комната для допросов, — сказал я, осторожно пробираясь в глубь помещения. — Здесь собирают существ, похожих на нас — я бы сказал, похожих на них — и извлекают из их разума все, что те знают. Это зло, Ада, или просто настолько выходит за рамки наших моральных норм, что мы не можем даже начать выносить какие-либо суждения?

— Я не знаю, зло ли это, Сайлас. Но знаю, что это безумие. Возможно, оно и не было сумасшедшим, когда отправлялось на свою миссию, но я думаю, что выворачивание что-то с ним сделало — вызвало у него какое-то расстройство, какое-то извращение его души, если у машины может быть такое свойство. Оно замкнулось в себе, стало искаженным: дом с привидениями, охваченный собственным безумием. И это невозможно исправить. Я не знаю, было ли когда-нибудь хорошо, но уверена, что теперь все стало еще хуже, чем было.

— Как думаешь, мы были первыми, кто его обнаружил? Посещало ли оно другие планеты, другие солнечные системы, собирая знания?

— Ты задаешься вопросом, имеем ли мы право уничтожить его.

— Ну?

— Не нам отвечать на этот вопрос. Мы можем повредить ему, но не покончить с ним. Это будут решать другие: разумные существа, как искусственные, так и органические, которые прибудут на Европу после нас. На данный момент мы несем ответственность только за выживших, если кого-то из них можно спасти.

— Это включает в себя людей «Европы»?

— Мы ничем не можем им помочь. Если бы у кого-то из них осталась хоть капля сознания, эвтаназия была бы единственным гуманным действием.

— Как я их увидел? Как я уже побывал в этом месте, если мой скафандр только что попал сюда? Мы с тобой никогда не были участниками экспедиции!

— Сайлас, мы могли позволить себе роскошь синтезировать данные из множества наших собственных источников. Логи и записи с «Европы», конечно, включая информацию, отправленную их исследователями, когда они заходили внутрь. Затем телеметрические и биометрические данные группы «Деметры». Они рассказали нам все, что мы только могли пожелать узнать об этом помещении. Знание о нем никогда не было проблемой — мы просто не могли найти способ добраться до него, не прибегая к помощи Дюпена.