Обратная сторона добра (сборник) - Синякин Сергей Николаевич (книги полностью бесплатно .TXT, .FB2) 📗
Когда вспыхнули и начали плавиться железобетонные дома на северной стороне, в это никто не поверил. Были даже счастливчики, которые на машинах успели вырваться из разверзнувшегося ада — половина машины уцелела, а вторая половина... Еще хуже дело обстояло с трамваями, которые ходили по городу с северной стороны на южную. Каждый может представить, что там произошло. Очевидцы вспоминать происходившее не хотели. Да и о везении можно было говорить лишь условно, скажи человеку, который в этот день потерял дом, семью, что ему повезло. Язык отсохнет это сказать!
Силы МЧС на фоне всего этого как-то потерялись, да и что их было, сил этих, они были рассчитаны на единичные чрезвычайные происшествия, а не на то, что происходило в городе.
По городу ходили сумасшедшие.
Крик стоял на улицах.
А в переполненных больницах творилось такое, что не дай бог человеку однажды увидеть — закаменеешь раз и на всю жизнь.
Деталей никто не вспоминал.
Или просто не мог вспомнить.
— Что? Что вам хочется услышать? — нервно кричал мощный плечистый человек в спортивном костюме. Одна половина лица у него была нездорового красного цвета, вторая до такой же нездоровой белизны бледной. — Как жена с детьми на заднем сиденье моего «Москвича» остались? Да идите вы все! — и он начинал долго и грязно ругаться, но его можно, а главное нужно было понимать, — не у каждого прямо на глазах гибнет семья! Ну кто бы узнал в этом двухцветном истеричном мужике столп обороны североуральской хоккейной команды и сборной России Ивана Игумного, прославившегося своим невероятным хладнокровием и добродушной покладистостью.
По центральной утице Североуральска бегал босой бородатый человек. Время от времени он останавливался, задирал бороду в небеса, грозил серым облакам кулаком, чтобы через несколько секунд снова сорваться в свой бесконечный бег. Сумасшедшего поймали; он отчаянно вырывался и даже пробовал по-детски беззащитно кусаться, а потом, когда ему сделали успокаивающий укол, сел на начавший подтаивать грязный снег и заплакал. Его подняли под руки и повели в машину скорой помощи. Больница до катастрофы находилась в северной части города, теперь ее не было. Под больницу отдали мало приспособленное для этих целей здание интерната.
Лишившиеся жилья размещались в спортивных залах школ, куда машинами привозил матрасы и байковые одеяла. Еще труднее было наладить регулярное питание людей.
— Господи! Прости нас грешных! — молился в церкви известный всему городу священник пятидесяти летний отец Константин. На него смотрели непонимающе — он просил прощение у того, кому самому было впору извиняться перед людьми.
По подъездам домов южной части города ходили странные, аккуратно одетые люди, протягивали тем, кто открывал двери, дешевенькие молитвенники и, ласково покачивая головой, говорили о Страшном суде, необходимости покаяния и божьей справедливости.
Красноглазые от постоянного недосыпания милиционеры ходили по улицам, самоубийства в эти страшные дни стали обыденным делом, на них уже даже и не выезжали, просили сразу звонить в морг, где ударно вкалывала бригада легендарного Чеботаря.
Прилетевшие транспортным рейсом представители комиссии генерала Лямина вылетели обратно в этот же день. В Североуральске, как и в Рябово, исследовать было нечего. Там, где прошел огненный смерч, оставался лишь закопченный снег.
А людского горя многие из них уже насмотрелись два года назад, когда город Тюмень обрушился в карстовые пустоты, из которых так неосмотрительно и безвозвратно была выбрана нефть. Беседовать с очевидцами, когда практически в каждой семье было горе, казалось им просто кощунством.
В тот же вечер Худяков воткнул в глобус еще две булавки — одну на место бывшего Североуральска, вторую близ реки Омолон, там, где пропал со своим стадом ненецкий пастух Зингасин. Но этим сутки не завершились: ближе к полуночи бумажную плоть глобуса уколола еще одна булавка. Флажок закраснелся намного севернее и одновременно западнее Омолона. Еще одна царапина осталась в районе Северной Земли, там, где находился в охотничьей заимке метеопост, который не отвечал на вызовы с одиннадцатого апреля.
Странное ощущение не давало Камову покоя.
Словно бы над ним самим нависла какая-то угроза, но в чем эта угроза заключалась, он понять не мог. Три раза опасность приближалась к нему, но через некоторое время ощущение ее уходило куда-то. Словно коршун над головой парил.
Закрыв глаза, Камов видел пламя. Только пламя, больше ничего.
Ночами к нему приходил все тот же сон: разноцветные жгуты окружали его со всех сторон, он парил в воздухе, поддерживаемый этими жгутами, а где-то впереди светился яркий круг. Камов смотрел с высоты на землю и видел, что вся она состоит из все тех же жгутов, которые, тесно переплетаясь между собой, образовывали холмы и реки, деревья и дома, даже редкие люди, которых он иногда видел в своих странных снах, они тоже были разноцветными и имели длинные тонкие жгутики. У одних они уходили в небеса, у других стелились по земле. И вот что было странным, вроде бы цвета, из которых состояли человеческие фигурки, были одни и те же, одни фигурки казались ему темными, другие же напротив — выделялись яркостью и свежестью. Трава бывает такая яркая и сочная после дождя. Темные фигурки казались блеклыми и словно покрытыми сероватым налетом.
Иногда он видел странное черное тело, которое медленно приближалось к нему. Тело было бесформенным, как амебы, которых они разглядывали в микроскоп еще в школе, и именно от этого бесформенного темного тела исходило ощущение угрозы.
Когда это тело появлялось, разноцветные жгутики, которые держали Камова в воздухе, начинали подталкивать его в сторону этого темного уродства, словно требовали, чтобы он схватился с ним в поединке. Черное тело было врагом жгутиков. Там, где оно проходило, жгутики теряли свои цвета, превращаясь в тоненькие полупрозрачные струйки, внешне напоминающие дым над угасающим костром.
Сергей Петрович просыпался в испарине, долго лежал, глядя в потолок, потом выходил на балкон и закуривал, отлично зная, что жена его утреннего курения никогда не одобрит. Она у него тоже была врачом, и в своей практике всегда делила человеческие поступки на вредные здоровью и полезные ему. Также свято верила в то, что один грамм никотина убивает лошадь. «Сережа, — говорила жена. — Ты бы лучше академика Чазова почитал. Знаешь, почему он так долго жил? Потому что не курил никогда. Лучше в день выпить тридцать граммов водки, чем выкурить сигарету». Некоторое время Камов старался следовать академику Чазову, но — потом он это дело бросил — в хорошей компании и под хорошую закусь тридцатью граммами обойтись было невозможно, а пить в одиночестве Сергей Петрович просто не умел.
Последнее время Сергей Петрович часто задумывался над философскими проблемами добра и зла. Ясно было, что мир живет неправильно, что многое можно было бы в нем изменить к лучшему, и Камов знал, что надо делать, только возможности такой не имел. Если бы в его силах было сделать мир счастливым! Мечты мечты, где ваша сладость... Иногда Камову хотелось стать всесильным, наподобие Бога. Тогда бы он вылечил человечество от всех его болезней, сделал бы так, чтобы люди стали счастливыми и не вредили бы друг другу, как они это делали сейчас. Уничтожить болезни, преступность, вылечить человеческую зависть и жадность, ведь Камов не сомневался, что это такое же вирусное заболевание, как грипп или СПИД.
Все нарастающее беспокойство и несбыточные мечты не давали Камову спать. В последние дни тревога усиливалась, и если верить предчувствиям, людям вновь грозили неприятности, причем эти неприятности были такими, что могли покончить с цивилизацией в ее нынешнем понимании. Откуда у него была такая уверенность, Камов не знал.
Идя на работу, Камов брал газеты и внимательно просматривал их, пытаясь найти причину своего беспокойства. В «Комсомольской правде» за тринадцатое апреля он, наконец, прочел о неопознанном летающем объекте, странным образом уничтожившем шведский городок Беле и поселки в Северной Америке. Статья заканчивалась вопросом журналиста власти предержащим: а не было ли подобных фактов в России? Ведь если такие факты имели место, то угроза нависла не над далеким и потому безразличным нам Зарубежьем, она нависла надо всем миром. Отложив газету, Сергей Петрович долго смотрел в окно троллейбуса на знакомо проплывающие пейзажи, всем своим разумом понимая, что это именно то, чего он опасался.
