Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия (книги серии онлайн .txt, .fb2) 📗
— Здесь ты прав, — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему вполоборота. — Все теперь хотят получить информацию здесь и сейчас. Просмотры новостей на YouTube очень хорошие, в соцсетях охват неплохой.
— Но надо лучше, — отрезает он. — Пятый канал обгоняет.
Я невольно улыбаюсь в темноте.
— Мы всегда были конкурентами, дышали друг другу в затылок.
— И это не говоря о YouTube каналах, которые нам тоже нужно обогнать.
— У АТВ своя преданная аудитория и больше возможностей. Ты же помнишь, еще лет десять назад мы срались с их журналистами, кто лучше. В хорошем смысле.
—И в итоге ты к ним и ушла.
В этот момент ловлю себя на странном чувстве. Мне… спокойно. Спокойно просто говорить с ним вот так — о работе, о том, что мы оба любим и в чём оба разбираемся. Без подтекста, без упрёков, без тяжёлого груза прошлого. И будто он говорит уже не с той практиканткой, которую нужно было всему учить и постоянно поправлять, а с равной.
— Ты видел последние рейтинги? — спрашиваю я, уже вовлекаясь.
Он вздыхает с лёгкой досадой.
— Да. Вы держите зрителя хорошо, но потом он уходит на сериале.
— Конец лета, мёртвый сезон, — пожимаю плечами.
— Или сериал — говно, — резко, почти с раздражением, добавляет он.
Я усмехаюсь. Его прямолинейность мне так знакома.
— Ты поэтому встречался с Лаурой Абдуллиной?
Он поворачивает голову, и в тусклом свете я вижу, как уголок его губы дрогнул, поплыл вверх в едва уловимой, почти торжествующей улыбке.
— Узнавала, где я был?
Вот чёрт. Попалась.
— Не обольщайся, Миллер, — парирую, стараясь, чтобы голос звучал сухо. — Я искала тебя, чтобы утвердить верстку.
Он снова смотрит на дорогу, и улыбка исчезает, сменяясь чем-то вроде усталой горечи.
— Жаль, — тихо отзывается он.
Через несколько минут мы заезжаем в мой двор, точно так же погружённый во тьму, как тысячи других по городу.
— Спасибо, что подвёз, — произношу совершенно искренне. — Хорошего вечера.
Тянусь к ручке, открываю дверь. И в тот же миг слышу щелчок с его стороны. Он тоже выходит.
— Ты куда?
— Я провожу, — его голос из темноты звучит предельно спокойно.
— Не надо.
— Я доведу тебя до квартиры. В подъезде нет света. Это опасно.
Я закатываю глаза, зная, что спорить бесполезно — он всё равно меня не послушает и просто пойдёт за мной. Знаем, проходили.
— Ну ладно, — выдыхаю я. — Если тебе больше нечем заняться.
Луч света от включённого фонарика на мобильном прокладывает нам дорогу во тьме. Мы с Артуром идём плечом к плечу, и его близость в этой кромешной тьме действует на меня двояко. С одной стороны, я чувствую себя защищённой, с другой — совершенно беззащитной, потому что это Миллер. Непредсказуемый Миллер.
У подъезда вытаскиваю из сумки ключи и прикладываю круглый магнитик-брелок к считывателю на циферблате. Замок отзывается тихим писком, после которого я тяну тяжёлую дверь на себя.
Внутри тьма-тьмущая, пахнет сыростью и пылью. Фонарик выхватывает лишь узкую полосу перед ногами.
— Страшно, как в фильме ужасов, — бормочу я больше для себя, ступая на первую ступеньку.
— А ты одна хотела идти, — слышу я его голос прямо за спиной.
— Миллер, если ты нарываешься на благодарность…
— Я молчу, — перебивает он.
— Правильно, Артур. Лучше молчи, — говорю я, поднимаясь.
В темноте включаются основные инстинкты и обостряются чувства. Его присутствие отдаётся внутренней дрожью. Могу поклясться, что ощущаю его тело, слышу ровное, размеренное дыхание и стук своего бешеного сердца.
Наконец мой этаж. Подсвечиваю замочную скважину, вставляю ключ, поворачиваю. Дверь открывается с тихим скрипом. Вхожу и на автомате ударяю ладонью по выключателю у входа. Света нет, конечно.
Я стою в прихожей, опустив руку с телефоном, чувствуя его присутствие. Он входит следом и стоит прямо за мной, слишком близко, снова нарушая все мыслимые границы, возрождая мучительное, болезненное притяжение, которое, кажется, только усиливается в темноте, когда исчезают все видимые ориентиры.
— Видишь, всё нормально, — говорю я, не оборачиваясь, стараясь не выдать волнения. — Можешь идти.
Он не отвечает. Вместо этого его тяжёлые, сильные ладони ложатся на мои предплечья. Он сжимает их, не причиняя боли, но мягко, неумолимо притягивая меня к себе, пока моя спина не вжимается в его грудь.
— Прости, — низкий шёпот обжигает кожу у моего уха. Голос хриплый, красивый, до боли знакомый. — Я не могу.
— Иди, Артур, — шепчу я в ответ, уже без прежней бравады. — Не надо.
Но уже поздно. Одна его рука плотно прижимает меня к себе, другая ладонь ложится на живот и скользит вверх, под мою блузку. Холодные пальцы касаются кожи, заставляя вздрогнуть — от этого прикосновения, от контраста температур, от запретной, узнаваемой интимности жеста.
Внизу живота что-то предательски теплеет, наливается тяжёлым, густым возбуждением, против которого разум бессилен. Пальцы поглаживают кожу плавными, медленными кругами, поднимаясь всё выше. Дыхание обжигает участок кожи чуть ниже мочки уха, запуская будоражащие мурашки по всему телу.
— Ты всё такая же чувствительная. Всё такая же…
— Артур, нет, — выдыхаю я неуверенно, выдавая себя с потрохами. Это тот самый момент, когда разум кричит «Нет!», а тело уже капитулировало, откликаясь на выжженный в памяти код.
Он припадает губами к моей шее. Губы горячие. Сначала просто прикосновение, потом — засос. По телу прокатывается огненная волна, а из груди вырывается тихий стон. Я не могу его сдержать.
Вся моя нервная система взрывается от боли и наслаждения. Зажмурившись, кусаю губы чуть ли не в кровь и слегка дёргаюсь.
— Нет… — что я делаю, Боже. — Нет…
И вдруг… в прихожей становится так ярко, что, открыв веки, я понимаю: появившийся неожиданно свет режет глаза. Наша страсть оказалась лишь минутной слабостью. Я порывисто опускаю руку, одёргиваю блузку и прикрываюсь, вновь закрываясь на все свои замки.
— Тебе пора, Миллер. Мне теперь не страшно.
Глава 41. Выхода нет
Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели
Сплин "Выхода нет"
Артур
Резкий жёлтый свет бьёт по глазам и разрезает эту хрупкую, пьянящую реальность, которую мы только что сотворили из тьмы и прикосновений.
Мара вырывается из моих объятий, как ошпаренная. Рывком опускает блузку, поправляя её дрожащими пальцами. Движения отрывистые, полные стыда и ярости.
Я вижу, как она упорно старается не смотреть вниз — на мой ремень, на явную, неприкрытую эрекцию. Она отводит взгляд в сторону, её щёки горят румянцем.
Чёрт. Она же была в моих руках. Совсем. Я чувствовал, как тает её сопротивление, как тело, вопреки её словам, откликалось, вспоминая меня. Пальцы до сих пор помнят жар её кожи, её мягкость, ту невероятную нежность, которая скрывается под бронёй её гнева. Она вся — сплошное противоречие: железная воля и шёлковая кожа, острый язык и беззащитный стон.
Теперь она не смотрит на меня. Упрямо, с каменным лицом, отворачивается, стирая из памяти сам факт того, что на несколько секунд мне поддалась.
Она снова закрывается от меня, выстраивая свои баррикады, будто я враг, которого ей нужно остановить. Когда-то она пыталась достучаться до меня, теперь я не могу прорваться сквозь глухую оборону.
То, что было между нами несколько дней назад в этой квартире, — не в счёт. Она лишь позволила взять своё тело, но душа была не со мной. Её сердце всё ещё не хочет меня пускать, всё ещё помнит, как я с ним обошёлся. Она мне его отдала, а я разбил. Вот как я это вижу сейчас, спустя годы.
Пальцы всё ещё жжёт от тепла, мягкости и нежности её кожи. Поцеловать себя не дала, но я помню вкус её губ после той ночи — солёная карамель, сладкий и в то же время горьковатый, как и наше с ней противостояние.
