Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь (читать книги онлайн без сокращений .txt, .fb2) 📗
— Я не знаю, как… — сокрушенно сказала Нонти, глядя в одну точку. — Я проводила множество церемоний об этом, и я стала воспринимать это как огромного железного монстра. Этот огромный монстр из металла. Он недосягаем для меня, я не могу его даже увидеть, не могу понять. И никак не могу повлиять на него. Что мне сделать?! — Нонти говорила эмоционально и уверенно, как тогда, на кругу поселенцев, но с куда большим жаром и вовлеченностью. — Вызвать своих предков-воинов, чтобы они сокрушили все? Я могу их позвать, но я не вижу, как победить этого железного монстра, я даже не вижу, где он.
— Может быть, этот железный монстр находится у нас внутри? — предположил кто-то из европейцев. — Может быть, это темная сторона нашей психики, скрытая от нас самих, и поэтому ее не получается увидеть?
— Нет! — резко ответила Нонти. — Нет! Я чувствую это как что-то реальное. Это не просто что-то внутри людей, нет! Это что-то, что существует и что порождает эту систему, и пока мы это не остановим, все будет продолжаться. Прошло много времени со времен рабства, но ситуация до сих пор ужасна и в последнее время становится все хуже и тяжелее… Этот огромный железный монстр или что-то, похожее на него, существует, и нам вместе нужно что-то с ним сделать.
После речи Нонти я вышел, переполненный ощущениями и эмоциями других людей. Я чувствовал, что я сделал что-то, что должен был сделать, хотя что именно я сделал, было непонятно. Стучал на барабане? Все это было крайне странно, и, обдуваемый холодным вечерним ветром, спускаясь с холма по направлению к большому ангару, я смутно начал осознавать странную взаимосвязь произошедших событий: Сату сообщила мне об африканских барабанах, потом странное чувство, что я должен встретиться и поговорить с Нонти, потом этот канадец и масло, которые изменили мое состояние и направили меня сюда, где я, наконец, увидел и Нонти, и африканские барабаны, приняв в церемонии непосредственное участие. Но почему именно ко мне подошла Нонти и попросила взять барабан, почему все это совпало таким странным образом, за что именно благодарила меня девушка с короткими черными волосами и кто, в конце концов, показывал мне этот психоделический мистериальный театр? Потому что это не было похоже на нормальный ход событий — это было больше похоже на театр, на какое-то послание, которое мир пытается донести до меня через череду совпадений и странных событий, а я чувствую себя скорее наблюдателем, чем участником действия…
Пытаясь хоть как-то разобраться во всем этом и сбросить с себя часть напряжения, притупить немного повышенную чувствительность, я дошел наконец до «места курения», не подозревая, что там меня ждет следующий акт этой непонятной драмы. Парень, у которого я стрельнул сигарету и который протянул мне пачку, чтобы я взял одну (раньше я никогда не встречал здесь этого парня, я видел его впервые), представился, узнал, что я из России, и неожиданно стал задавать вопросы про Сирию. Я отвечал что-то и скоро понял, что этот парень — сириец. Я совсем не слежу за новостями и не читаю статей о политических событиях в мире, и, хотя моя страна играет большую роль в конфликте в Сирии, я, к стыду своему, не мог ничего ответить, кроме общих фраз. Но общих философских фраз и умного вида, который я старательно делал, было достаточно для моего собеседника. Он, видимо, и не хотел меня слушать. Он хотел говорить… И вот он стал рассказывать мне о том, что в Сирии сейчас присутствуют войска русских, американцев, турок и китайцев (они не афишируют своего присутствия, но они там тоже есть), и это не считая различных воюющих сторон расколотого сирийского населения. Он говорил о потерянном поколении, о том, что сирийские лидеры годами сажали самых умных и интеллигентных людей в тюрьмы, обескровив интеллектуальный фонд нации, и теперь сирийцы — тупые, не разбираются в ситуации, и он не видит у этого поколения будущего. «А ты знаешь, какая у нас древняя культура?! Я смотрю и читаю книги былых времен и поражаюсь. И знаешь, какое зло, какое отчаяние меня берет, когда я понимаю, что вся эта культура ныне похоронена и забыта, остатки ее расколоты на части и воюют друг с другом?! Нет, ты не знаешь… Ну так я скажу тебе!» Мы сидели одни за круглым столом под навесом курилки, сириец говорил и говорил, мы курили сигарету за сигаретой, и моих кратких ответов хватало ему для того, чтобы продолжать мучить меня подробностями своих переживаний по поводу родной страны и родного народа, разорванного в клочья… Я не мог прервать его, я пытался как-то его успокоить, настроить на более оптимистичный лад, представить, что какое-то будущее все же есть, но он, туша сигарету, говорил: «Нет, ты не знаешь! Я уже тысячу раз думал обо всем этом. Из этой ситуации нет выхода. И нет будущего. Ты не знаешь…» И я действительно не знал и не мог помочь ему. Я мог лишь сидеть и поражаться тому, что на меня снова, второй раз за два часа и почти без перерыва, вылито столько эмоций страдания, отчаяния и боли, в меня вброшено столько образов войны, насилия и неравенства… Я мог лишь сидеть, как в первом ряду театра, пытаясь как-то успокоить разбушевавшуюся стихию, но будучи все же больше зрителем, чем участником представления, которое — теперь это проступает со всей очевидностью — показывает мне что-то или кто-то, кто направлял события этих последних часов. И я, конечно, не говорил об этом моему несчастному собеседнику, я больше молчал. Не в силах как-то действительно помочь его горю, я мог только слушать и кивать, но про себя я думал обо всем этом…
Спустя не знаю сколько, может быть, полчаса, я оставил своего наконец затихшего сирийского друга докуривать свою пачку и спустился под свет луны на холодную траву большой и уже опустевшей поляны с редкими яблонями. И вот я стою под ночным небом и пытаюсь осознать этот странный и чудовищный по количеству выплеснутой боли разрыв реальности. Как будто в небесной механике что-то дало сбой, и шестеренки полезли наружу — события потеряли свою правдоподобность еще когда я вошел на церемонию Нонти, но теперь, после этого добивающего удара, я понимаю, что был прямым свидетелем другой казуальности, о которой этим утром говорил Чарльз Эйзенштейн (это тоже совпадение?). И в этой другой казуальности очевидно проявляется обратная связь событий: еще не случившееся событие каким-то образом определяло, что должно произойти со мной, то есть будущее определяло прошлое, а не наоборот. Случайные встречи с Сату и канадцем, странное, непонятное мне самому чувство, появившееся у меня по поводу Нонти, явно вели меня к этой церемонии, о которой я ничего не знал и участвовать в которой не собирался. Каждое событие цепляется друг за друга, стежок к стежку, пазл к пазлу, и вот эта неимоверная церемония, безумнее всего, что я когда-либо видел, и, в качестве финального аккорда, чтобы добить меня и окончательно убедить в том, что вокруг разворачивается феноменальный психоделический театр, этот сириец, сидящий в сигаретном дыму с разрывающимся сердцем, полным боли за свою родину, культуру и поколение.
Что все это, черт возьми, значит?! Кто показывал мне этот театр? Что я должен понять из этого представления? Почему все это было про войну, боль и страдания? Мне хочется найти Нонти и спросить: «Скажи мне правду, что вело меня и подстраивало события, и почему я должен был попасть на эту твою церемонию? Скажи честно, это твои предки с того света призывали меня к тебе, или что это, черт возьми, было все?»
Но на сегодня с меня хватит. Я не могу больше думать об этом. Я ступаю по лужайке у бани. В лунном свете на холодной мокрой траве лежат голые распаренные тела разных полов и национальностей. Вхожу в баню, раздеваюсь и сажусь на деревянную скамейку в желтоватом свете огня, пляшущем в прозрачном окошке печки, в блеклом синем свете маленьких длинных ламп, расположенных вверху по краям бани. В этой охватывающей меня жаром полутьме сидит множество голых людей: лысых, с длинными волосами, с дредами, — они разговаривают, болтают и смеются, они медитируют и молчат, дышат громко и размеренно. Я же сижу кое-как, зажавшись в угол, и надеюсь, что реальность нынче вернется в свои обычные рамки. Я устал, дышу как получается и, распарившись, выхожу и ложусь на холодную траву лицом вниз. Я чувствую запах земли и влагу. Слышу шаги проходящих мимо. Лежу, ни о чем не думая (и это такая радость: не думать ни о чем и считать, что ничего нет), постепенно прихожу в себя…
