Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий (читать бесплатно книги без сокращений .txt, .fb2) 📗
— Речь сейчас не о любви.
— Было плохо? Что плохо? Почему ты бежишь от меня?
— Не от тебя — от себя бегу.
— Навсегда?
— Пока не сделаю, что хочу.
— А потом?
— Будет новая жизнь.
— Не юли, пожалуйста.
— Я не знаю.
На родине все было, как всегда.
На улице дышать было нечем, словно воздух, вслед за нефтью, начали тоже перекачивать за границу. На Москве-реке для прогулочных катеров воды так же не хватало, как и асфальта для машин на Садовом кольце. Мост к храму Христа Спасителя по случаю субботы был чисто выметен подолами платьев счастливых невест. Колченогий Петр со зверским видом продолжал смотреть в сторону Химок, где, по мнению скульптора, ему кто-то здорово должен был не нравиться. Московские девчонки так обнажились, что надолго останавливали движение на переходах. Центр города перерыли так, что даже пешеходам приходилось боком пробираться между куч песка, штабелей плитки и плюющейся со всех сторон черным дымом строительной техники, — новый мэр продолжал доказывать, что он лучше прежнего. В грузинском ресторанчике, куда Зимин заскочил по дороге, кофе по-прежнему был густой, ароматный и горький. Когда запиваешь его глоточками очень холодной воды, сразу понимаешь, в чем смысл жизни.
Во дворе, по случаю выходных, было пусто и очень тихо, пока не появился уже принявший на грудь сосед Жора. Он с грохотом опрокинул в мусорный контейнер ворох старых венских стульев, а потом мрачно оповестил Зимина о том, что наконец-то освободился.
— Что случилось?
— Померла, старая.
— Екатерина Ивановна? Как жалко!
— Совсем измучила! — Жора всю жизнь прожил в ненависти к матери, когда-то знаменитой советской телеведущей. Тетя Катя была роскошной женщиной, во всех смыслах этого слова, и жизнь свою провела на любимой работе и рядом с любимыми мужчинами, которых рядом с ней было немало.
А Жорик, потихоньку взрослея, тихо жил рядом, в своей комнате, нельзя сказать, что незамеченным и неухоженным, но хотел-то он совсем другого — чтобы мама принадлежала только ему одному.
Когда тетя Катя постарела, а советская власть закончилась, вдруг все переменилось между ними. Оказалось, что Жора ей очень нужен, а вот тетя Катя ему — нет. И как ни винилась перед ним — не прощал и не простил.
— Хочешь — забери это барахло. — Он пнул ногой ящик, битком набитый милой женской дребеденью: фигурками, вазочками, картинками, игрушками — всем, что украшало полки в комнате матери.
— Cпасибо, мне ничего не нужно.
— Ну, тогда урода этого забери. — Он вытащил из ящика увесистую бронзовую фигурку. — Не могу я это дома держать, понимаешь? C души воротит. Разве это скульптура? Ты видел, какого я сделал?
Награду, которую милейшей тете Кате вручили в аккурат перед самой смертью, Зимин забрал. На память.
Жора c маху вывернул ящик в контейнер и отправился дальше выкорчевывать материнскую жизнь из квартиры, а Зимин с ужасом смотрел ему вслед, не понимая, как детская обида и взрослая жалость к себе могут так выжечь душу, что даже присутствие смерти не останавливает, не страшит и ничему не учит.
Дома Зимин поставил фигурку на полку, задвинул чемодан под вешалку в угол, сел на стул и огляделся по сторонам, не понимая, чего так спешил сюда, где так отчетливо пахло пылью. Где было так тихо, что можно было бы посчитать себя вообще не живущим, если бы не хриплое дыхание — лифт снова не работал, и на верхний этаж ему пришлось вскарабкиваться пешком.
Никому никогда не было никакого дела до того, как он живет за стенкой и живет ли вообще — в этом доме никто ничего не пожелает знать про тебя, пока ты, в неожиданной ярости, не затеешь оглушительный ночной снос перегородок или не затопишь насмерть подъезд до самого подвала.
Зимин вдруг нацелился заорать во весь голос, так, чтобы эхо раскатилось по мастерской, но момент прочувствовала подруга — позвонила с дачи, похвалила выставку, быстренько пересказала местные летние сплетни, ненароком спросила про Ирину, и по паузе сообразив, что подробностей не будет, велела поздно вечером включить телевизор — там милейший журналист Кирилл показывал свое кино.
Фильм оказался на редкость прилично сделанным, без обычных в современных реалиях желтых приемов — семейное бельишко не перетряхивал, умно рассказывал о творчестве Зимина и с пиететом даже назвал его частью славы страны. Наутро Зимин позвонил Кириллу, поблагодарил и попрощался.
— В Непал? Почему?
— На финальную выставку.
— Не понял. Где?
— На Джомолунгме.
— Где, где?
— Где Ксения?
Тут на другом конце провода возникло явное напряжение.
— Не знаю. Она взяла отпуск и на звонки не отвечает.
— Хорошо.
— Интересно, почему волосы из разных дырок так густо начинают переть именно в старости? И почему брови темные до сих пор?
Было совсем раннее утро, где-то около пяти, и солнце только тронуло лучами самые верхние листья деревьев на бульваре. Спать в эту ночь пришлось снова на диване. Жора за стеной громко отпевал потерянную навсегда причину своей неудачной жизни — но, как это ни странно, поднялся Зимин свежим.
У зеркала, c намыленной для бритья физиономией, не торопясь оглядел седого, что стоял напротив.
— Глаза-то сровнялись, надо же. Один был серый, а другой зеленый, а сейчас оба — темные. Зачем эта подлая химия так незаметно делает это внутри?
Седой в зеркале спокойно дожидался, когда брадобрей займется тем, для чего правил на кожаном ремне острый опасный клинок — тихо войдет им в седую щетину, срезая ее под самый корень, и кожа вдруг натянется и порозовеет после невероятно горячего компресса, а потом вдохнет аромат любимых духов. Из Омана выписывал их, с отчетливыми древесными нотками сандала и свежей зелени.
Два Ильи Сергеевича Зимина оглядели лицо, заглянули друг другу в глаза и молча постановили, что в принципе все хорошо и незачем ныть.
Скоро и круг времени замкнулся. Через пару часов мимо окна кафе, где Зимин встречался с первой своей Ксенией, медленно прошла последняя, парижская. Она сосредоточенно слушала какого-то рыжего парня в шортах на длинных ногах и с запорожским оселедцем на стриженной под ноль голове. В самый последний момент, уже уходя за раму витринного стекла, Ксения бросила рассеянный взгляд в сторону Зимина. И скрылась. Но тут же вернулась.
Встала напротив, глядя на него и не отвечая парню, который вертелся за ее спиной и что-то спрашивал. Это было похоже на немое кино с титрами.
Она отмахнулась от него и вошла внутрь. Подделка под запорожца обиженно потопталась у окна и уселась на уличной скамейке.
— Привет! Кофе будешь?
Ксения кивнула в ответ, молча разглядывая Зимина.
— С ним-то что делать собираешься?
— C Карлом?
«Точно, немец, — подумал Зимин, — уселся на скамейку и ждет, наш бы уже давно пришел разбираться».
— Ничего, дождется.
— Круто ты с парнями себя держишь.
— Так же, как вы себя с девушками.
— Ну, мне по возрасту положено. Кирилл тебе не звонил?
— Про кино говорили, а про вас — нет.
— Ладно, я ему в Непале припомню.
— Где? Почему вы так улыбаетесь?
Пока Зимин рассказывал ей про свою идею, Ксения молча выпила кофе и начала нервно ломать одну сигарету за другой — хотела закурить, но официант ее все время останавливал. Потом, не глядя на Зимина, мотнула головой отрицательно и резко встала:
— Извините, у меня своих море дел. И Карл ждет.
— Хороший мальчик. Терпеливый.
— Любит меня. — И с вызовом посмотрела Зимину прямо в глаза.
— Повезло тебе. Ну, куда ты так бежишь? Да постой же, вот мой телефон, возьми.
Она позвонила ближе к ночи, с какого-то чужого городского, и спросила, что, кроме постели, мне от нее нужно. Была явно навеселе.
— Рисую твой портрет по памяти. Приезжай попозировать.
— Вот уж нет. Да отстань ты от меня! — вдруг выкрикнула грубо. — Это я не вам, извините.
— Я понял, ничего.
