Шлюха - Аркан Нелли (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Но не подумайте, будто бы это совокупление преподавателя и студентки на столе где-нибудь в университетской аудитории, на корточках по-собачьи или еще раз, как угодно, могло бы действительно произойти, то, чего я хочу, никогда не происходит, особенно если я этого безумно хочу, и вовсе не обязательно ставить опыт, чтобы извлечь оттуда это заключение, достаточно быть мною, чтобы это понять, надо обладать такой же особенностью мышления, топтаться с самого начала на одной и той же проблеме, пока сама мысль не примет форму этого топтания, то взад, то вперед, и хотеть, и опасаться, и любить, и блудить, надо иметь привычку не быть на своем месте и хотеть идти только туда, где нас не ждут, и в чем бы состояла моя победа над моральными принципами университетской орды, если бы это произошло на самом деле, да в любом случае почти ни в чем, пошептались бы на ушко, дескать, какое злоупотребление, куда же катится этот мир, где все дозволено, как любит приговаривать мой отец, слушая новости, и к этому моменту уже не осталось бы ничего от того, что я хотела, ничего от меня и от моего желания, в головах у людей остался бы только неудобный стол, который они охотно воображали бы себе, бесконечно меняя там фигуры преподавателей и студенток, по собственному произволу, забавы ради, уж и не знаю, быть может, на этой стадии я бы тоже забыла, о чем речь, впрочем, я бы никогда и не узнала, из чего состоит этот вздор, объяснение между преподавателем и студенткой, наверняка почти из ничего, из моей неспособности держаться в стороне от моего блуда и не угождать ему даже самым своим незаметным вздохом, из моей мании приплетать секс ко всему, вплоть до этой учебы, про которую я говорю своим клиентам, что она-то больше всего и приближает меня к настоящей жизни, к той, которую надо где-то проводить, в конце концов, если не хочешь прожить исключительно в своих грезах, но не беспокойтесь, я ведь уже давно рассказываю себе истории, вечно рассказываю себе всякие гадости, с того дня, как мои волосы начали темнеть, с тех пор, как я больше не захотела сидеть на отцовых коленях, потому что была уже слишком поглощена своим полом, я давно научилась разграничивать детскую наивность своих фантазий и заурядность дозволенного жизнью, впрочем, такого рода ребячеством я занимаюсь, даже зная, что это по-детски, даже зная, что я этого не хочу, по крайней мере хочу не так уж сильно, и я об этом думаю всегда, когда не думаю о том, чтобы умереть, и желание смерти, без сомнения, как-то связано с этими сценариями блуда между отцом и дочерью, перелицованными в сценарии блуда между преподавателем и студенткой, эти подмены никого не обманывают, хотя надо бы, хотя было бы лучше, если бы могли обманывать, потому что обман жизненно необходим для того, кто хочет отделаться от правды, я давно и неоднократно поняла природу того, что меня гложет, но в этом случае все гораздо хуже, потому что отвращение цепляется за мельчайшие подробности, распространяясь на всю картину в целом, захватывая клиентов, родителей и психоаналитика, лекции и преподавателей, действие зеркала и чаяния телки, и отныне слишком хорошо знаешь, что нас не ждет, знаешь пустоту того, чего не хватает, и компромисс того, что есть.
Жан из Венгрии единственный венгр, когда-либо забредавший в Монреаль, по крайней мере он сам так говорит, у него тоненькая ручонка, свисающая с плеча, рука без мышц, которой он не может пошевелить, на удивление бесполезная, какая-то недоразвитая, застывшая на полпути, осенний лист, сопротивляющийся приходу зимы, и он может передвигать ее только другой своей рукой, при определенных обстоятельствах, когда одевается или ложится на спину в постели, он иногда закидывает ее за голову и улыбается мне как ни в чем не бывало, и это выходит совершенно естественно, это стало рефлексом, как причесаться перед выходом из дома, отправляясь на работу, возможно он таким и уродился, но я об этом ничего не знаю, вот что, конечно, самое странное, мы никогда не касались этой темы, нет, за все эти годы, мы никогда об этом не говорили, я так и не узнала историю этой руки, бесполезно свисающей с его плеча, она никогда не участвовала в наших встречах, оставалась чужой между нами, и всякий раз мне приходилось ее избегать, потому что я боюсь к ней прикасаться, и это стало естественным рефлексом, моя рука всякий раз упрямо ласкает другую его руку, всегда одним и тем же боязливым вертикальным движением, и я никогда не отваживаюсь перейти на другую сторону тела, туда, где эта ручонка, я ее не касаюсь, но только о ней и думаю, какая она на ощупь, холодная или нет, я была бы не прочь спросить у него, зачем он ее сохранил несмотря ни на что, разве нельзя без нее обойтись, ампутировать, что ли, в любом случае она ему ни к чему, только болтается попусту и смущает людей, только занимает лишнее место, я бы хотела ему сказать, что гораздо завиднее иметь ампутированную руку, чем атрофированную, на конце которой болтается мертвая кисть, и если бы у него ее не было, он мог бы отправить ее в путешествие, сочинить какую-нибудь историю, почетную, дескать, я потерял ее на войне, эта рука была мускулистая и ловкая, она убила множество врагов, я ее потерял в рукопашной схватке и чуть было не умер от потери крови, я ее подобрал и шел два дня подряд, но когда добрался до деревни, доктор ничего не смог сделать, было слишком поздно, нервы оказались повреждены, да, он мог бы мне рассказать целую эпопею своей недостающей руки, но нет, он мне говорит о литературе, не хочет верить, что я студентка, удивляется, что в наши дни в этой стране можно быть шлюхой и при этом учиться, и, не будь между нами этой невозможной мертвой руки, я не придала бы этому значения, но есть и кое-что другое, у Жана от шеи до пупка тянется большущий красный шрам, и еще два других, от ягодиц до лодыжек, широкие хирургические борозды, кричащие из-под черных волос, его вспороли, как лягушку, говорю я себе всякий раз, сверху донизу, кромсали подручным, ржавым инструментом, как в тех странах, где вырезают клитор, залепленная грязью рана и раскаленное солнце, возбуждающее плодовитых мух, и что только нашли в этой груди, в этих ногах, делали операцию на сердце, извлекали нервы, костный мозг, понятия не имею, потому что об этом мы тоже никогда не говорили, как можно носить на себе такое и ничего об этом не говорить, как ни в чем не бывало трахать шлюху, которая отродясь не видела подобного увечья, и я все время думала, как из-под этих заплат может выскакивать член, как можно возбуждаться и кончать, как смеяться, есть, иметь мнения и работу, как можно не видеть себя в зеркале ванной комнаты, увенчанном круглыми лампочками, вот, без сомнения, почему любовь существует, да, именно в этом смысле любовь сильнее всего, любовь матери к своему ребенку, могучая, возвышенная, любовь к плоти от плоти своей, какой бы она ни была, вся розовая или без легких, но это неправда, потому что не такой любовью любят матери, они ведь могут и не любить своих детей, даже если те вполне нормальные, даже если те приходят в мир без атрофии и шрамов, и, быть может, их даже легче любить, когда они неполноценные, кто знает, и Жан, который упорно толкует мне о литературе, не говори так, не говори так, твердит он мне, когда я рассказываю ему, что писание есть начало смерти, что слово не требует присутствия объекта, чтобы выражать себя, что этот объект, о котором говорят, может быть и где-то в другом месте, уж три века как погребенным, не говори так, не говори так, прямо чудеса, а Жан-Поль Сартр, а тошнота, которую испытываешь перед тем, что проживаешь, перед тем, что растет, не заботясь о своем месте в истории идей, не отдавая себе отчета о провале науки, пытавшейся заменить Бога и религию, которая прокрадывается в самое надежное, в химию, в генетику, насмешничанье вдвоем в смятых простынях, перебрасывание по очереди обрывками смешанных в кучу понятий, и ни слова о висящей руке, ни слова о вопиющих рубцах.
В полчище окружающих меня мужчин есть и врачи, сведущие в науке здоровья, которые заботятся о моих половых органах, которые столь щедры сами по себе, которые отдаются науке и гинекологическим аппаратам с той же легкостью, что и в любом другом месте, в постели с клиентами, хныча на кушетке или ерзая на коленях преподавателей, я голышом на спине, глядя в потолок, ноги раздвинуты, ступни на упорах из никелированного железа, я почти голышом, ожидая, когда же займутся наконец мной, моим случаем заразного безумия, а затем гель, перчатки и холод обследования, мазок и слово врача, изрекающего, что же там такое, в этом месте, которое я могу представить себе только с помощью картинок из медицинских журналов, и тут мне говорят, что все, похоже, в порядке, что шейка матки без особенностей, может, небольшое покраснение, но не более того, а потом меня спрашивают, сколько клиентов я вижу каждый день, шесть или семь, зависит от дней и моего настроения, от моей бесценной выносливости по отношению к тому, что противно инстинкту, и мне говорят, что я получу результаты анализов через неделю, что мне позвонят, если тесты будут положительные, и что через три месяца надо будет вновь показаться, и, быть может, вы считаете, что меня успокоила нормальность моей шлюхиной щели, которая всего-то слегка переутомилась, о чем свидетельствует покраснение, ну так нет, потому что в конце каждого визита я обязательно прошу повторить то, что мне сказали, будьте честны, господин доктор, как возможно, чтобы я была в порядке, если я из сил выбиваюсь, заявляя, что умираю, и как мои половые органы могут быть в порядке, если они настолько погрязли в системе товарообмена, что стали совершенно неузнаваемы, и тут мы переходим от одной беды к другой, от жизни за счет моих половых органов к жизни за счет моей головы, которую неплохо бы облегчить несколькими таблетками, пока она не последовала тем же путем, к автоматизму и аутическим провалам, мне нужны таблетки, чтобы расслабиться днем, и другие, чтобы усыпить себя ночью, и их нужно много, потому что иначе в конце концов разрегулируется биохимический баланс, если постоянно обращаться к себе с речами, как я, если постоянно предвещать все то, что не случится, все то, что не может случиться, у меня смерть на кончиках нервных клеток, и мне уже не удается заставить ее замолчать, и я же вам говорю, что этот мозг не мой, это мозг моей матери, потому что с возрастом он перенял ее личиночий уровень, рос вниз помимо моей воли и вцепился в землю из страха оказаться лучше, чем она, видите, никогда не надо становиться лучше своей матери, особенно если она умирает от собственной ничтожности, это могло бы ее доконать, каково это, вдруг увидеть себя превзойденной ребенком, чьего преданного общества она требовала, пока отец бегал по шлюхам, значит, надо сначала лечить ее, а не меня, иначе сильно сомневаюсь, чтобы лечение подействовало, мне достаточно подумать о ней всего один раз, чтобы моя голова вновь стала ее головой, кажется, я это уже говорила, я таскаю свою мать на спине и на руках, она виснет на моей шее и лежит, обвившись вокруг моих ног, она со мной по-всякому и повсюду одновременно, вот почему надо бы отрезать мне голову, содрать с меня кожу, чтобы уничтожить все, что она пометила своим собачьим укусом, когда я была еще в колыбели, надо бы меня расчленить, чтобы остались одни только кости, и лишь когда не останется уже ничего, на что она могла бы взвалить свою ношу, я стану кем-то, кто не будет ею, я бы, конечно, умерла, но совершила бы подвиг, подвиг стать, наконец, ничьей дочерью, пора отнять у моей матери ее куклу, да, матери, как птицы в клетке, нуждаются в чьем-то присутствии, чтобы запеть, вот почему они подолгу глядятся в зеркало, пересчитывая бурые пятна, покрывающие их руки, кудахчут над своими несчастьями, словно у них есть слушатели, словно эти слушатели могут вместе с ними оплакивать их отставку с должности деревенской шлюхи, они смотрят на себя, чтобы на них хоть кто-то смотрел и чтобы удостовериться, что они все еще тут, готовые позировать для собственных историй о морщинах, которые без конца хотят скрыть, они смотрят на себя, чтобы иметь общество себе подобной и рассказывать самой себе о жестокости жизни, требующей от них оставаться на виду даже когда вокруг никого нет, они рассказывают себе, что единственная жизнь, которую они могут вести, это жизнь в клетке, потому что теперь у них уже нет сил вырваться из нее, и впредь жизнь для них ограничится мирком тараканов, подрастающих где-то в сырости стен.
