Школа плоти - Мисима Юкио (читать полную версию книги .TXT, .FB2) 📗
– Как насчет салата?
– А я закажу бефстроганов, – с величественным сочувствием сказала Таэко.
– Кто это тут у нас? Вся троица в сборе! Очередной плановый слет «Клуба списанных красавиц», а? – К их столику подошел хозяин ресторана.
– Ты, наверное, хотел сказать «писаных»? Вот нахал!
Фамилия хозяина была Кайдзука, и они все дружили больше двадцати лет. С Таэко у него даже случился короткий роман в Хаконэ, еще до ее замужества. Теперь же он больше общался с Судзуко, поскольку они оба занимались ресторанным делом. Кайдзука происходил из хорошей известной семьи, но после окончания университета не смог удержаться ни на одной работе. Его все еще деятельный, преуспевающий отец в конце концов смирился с судьбой, дал сыну-неудачнику денег на открытие ресторана «для души», и на этом поприще Кайдзука впервые оказался как рыба в воде.
В этом году ему исполнилось сорок, и он сохранил старомодный довоенный шарм и замашки ловеласа. Он не мог заставить себя изображать мрачного красавца или крутого парня и уже почти выбыл из игры, но его удивительное обаяние до сих пор привлекало молодых наивных девушек. Кайдзука носил галстук даже в летнюю жару и поклялся, что никогда в жизни не наденет джинсы, – что, впрочем, и так уже было ему не по возрасту.
Трех подруг связывала с ним давняя дружба, и ни один их разговор не обходился без веселого подтрунивания. Все четверо делились историями о своих любовных похождениях, обменивались новостями и шутили, как старые боевые товарищи, которые провели немало времени в одном окопе.
– Что насчет вина? Может, возьмете божоле?
– Прекрасно! Ты тоже присоединяйся, без тебя разговор не пойдет.
– Ну еще бы! Я вижу, дамы, здесь не хватает мужчин!
4
Должен ли критик быть снисходительным? Или в такой работе важнее нетерпимость? Как бы то ни было, Нобуко, кинокритик и критик моды, единственная из трех способная к быстрым и независимым суждениям, всегда видела соринку в чужом глазу, не замечая бревна в своем, и в самой глубине души оставалась не лишенной мелочности пуританкой.
Каждый раз, когда Судзуко восхищалась откровенными высказываниями Таэко, Нобуко досадливо хмурилась.
– Ну как там твой студент из университета K.? – спросила Судзуко.
Таэко принялась рассказывать так воодушевленно, что едва не опрокинула высокую свечу, стоявшую перед ней на столике:
– Мальчишке не хватает дикости, вот что я вам скажу. Звериной дикости! Кстати, я думаю, он подошел бы тебе, Нобуко. У него уже было две или три женщины, но он никак не может избавиться от навязчивой идеи о «девственности» и слишком зациклен на сексе. В общем, девочки, он все больше меня раздражает. Похоже, эти мальчики из хороших семей ни на что не годятся.
– А как же я? – спросил Кайдзука, единственный мужчина в их компании. – Я ведь тоже из хорошей семьи, хотя, поверьте, очень этого стыжусь.
– В твоем возрасте, дорогой, не важно, из хорошей ты семьи или из плохой. Я говорю о молодых парнях, понимаешь? О молодых.
– Как тут не понять.
– Сначала он думал, что я полностью в его власти, и вел себя самоуверенно. Это было очень мило, и я позволяла ему тешиться иллюзиями. Но со временем он начал нервничать, сомневаться – сначала в себе, а потом и во мне. А я больше всего ненавижу в мужчинах, когда они не умеют сохранять достоинство или хотя бы делать вид, что все хорошо. Для такого и нужна грубая, дикая сила, некий… как бы сказать… налет врожденной порочности. До сих пор я никогда так остро не чувствовала нехватку этого. Что касается «сэ», – («сэ» на языке трех подруг означало «секс»), – с ним все было нормально. К тому же он регбист, и у него отличное тело. По правде говоря, терпеть не могу дряблые мужские тела. Все мышцы должны быть упругими, эластичными, напряженными, как сжатая пружина… Кстати, как у тебя с этим? – спросила Таэко и, ничуть не стесняясь, приобняла Кайдзуку и пощупала его бицепс. – Настоящий зефир!
– Женщины говорят, что, когда я их обнимаю, они словно погружаются в теплую ванну. Им это нравится, между прочим.
– Да ну! Единственное, что тянет их к тебе, – мазохистское стремление к моральному падению, которое живет в сердце каждой молодой девушки, – заметила кинокритик Нобуко.
– Ну не знаю, не знаю. Моральное падение, деградация – называйте как угодно, – но, судя по всему, есть во мне что-то от турецкого султана.
Высказавшись, Таэко, как обычно, испытала облегчение от своей откровенности, и перед ее мысленным взором сразу возникла пустыня, которая всегда появлялась в такие мгновения.
Пустыня…
Эта картина не трогала ее, не вызывала никаких чувств – ни одиночества, ни опустошенности, ни собственно пустоты. Просто бескрайняя пустыня надвигалась на Таэко, и по мере ее приближения во рту появлялся вкус песка, скрипящего на зубах.
Даже в кругу близких друзей Таэко всегда старалась, чтобы ее истории были как можно ближе к правде, но боялась, не воспримут ли все это как изящную словесную вуаль, призванную скрыть тот неприглядный факт, что ее бросил мужчина.
Однако ее безучастность не объяснялась этим страхом. Нельзя было списать странную отрешенность Таэко и на возраст.
Это была просто пустыня, и ничего больше. Чтобы справиться с этой пустыней, Таэко приходилось как можно быстрее заглатывать ее. Глоток, еще глоток. А что ей оставалось?
Таэко взяла бокал с холодной водой и, запивая по чуть-чуть, проглотила несколько маленьких кусочков мяса.
5
Потом Судзуко рассказала о своих последних романах, а после нее Кайдзука непринужденно поделился историей о том, как переспал с тремя девушками одновременно. Нобуко же ограничилась краткими замечаниями о своем последнем любовнике – она старательно обходила щекотливые моменты и недоговаривала каждый раз, когда касалась запретной, по ее мнению, темы. И все же в начале отношений она была самой смелой из них трех.
Улучив подходящий момент, от рассказов о личной жизни Нобуко перешла к новинкам в мире кино и, как всегда, пообещала подругам приглашения на все предварительные показы. Это обещание она почти никогда не выполняла.
Когда они перешли к десерту – блинчикам креп-сюзетт, – разговор начал их утомлять. Подруги внезапно озаботились цветом лица, после всего выпитого утратившего свежесть, и как по команде схватились за карманные зеркальца. К этому времени Кайдзука уже оставил их и беседовал у соседнего столика с иностранцами.
Судзуко, с невинным видом продолжая болтать, ела нежные, теплые блинчики и гнала от себя мысль о расплате, которая неизбежно ждет ее, если она еще потолстеет.
Вдруг она распахнула и без того большие глаза и воскликнула:
– А я на днях была в гей-баре!
– Ну и что? Что в этом такого?
– Он находится в районе Икэбукуро. Этот… как же он называется?.. А, бар «Гиацинт»! И я вспомнила, что бармен там потрясающий. Прямо твой типаж, Таэко.
– Ой, оставь! Парень, который работает за барной стойкой? Да еще и в гей-баре? Мне даже слышать об этом противно.
– Он совсем не женоподобный. Стоял за стойкой с таким видом, что сразу понятно – это настоящий самец. Тем более если сравнивать с тамошними официантами, вот уж у кого женские манеры.
– Я никогда не опущусь до того, чтобы ходить по гей-барам.
Тут вмешалась Нобуко, с ехидцей заметив:
– Ты совсем отстала от жизни, дорогая. В гей-барах полно обычных парней, они просто зарабатывают там деньги. Особенно бармены. Если они вынуждены по каким-то причинам работать в гей-баре, это не значит, что они сами геи!
У Таэко начала болеть голова. Картины порочного мира, которые так воодушевленно рисовали обе ее подруги, все быстрее мелькали у нее в голове, как крылья ветряной мельницы. Извращенность бывшего мужа не имела ничего общего с гомосексуальностью, но Таэко – в то время юной девушке – ее хватило с лихвой, и она поневоле заглянула в глубины мрачной бездны, которая открывается, когда отступаешь от законов этого мира. Постепенно Таэко научилась распознавать пугающие признаки, скрытые – как и у людей, собравшихся сегодня на коктейльной вечеринке в посольстве, – за внешней благопристойностью. Сила молодости, к которой стремилась Таэко, до сих пор помогала ей держаться подальше от этих темных глубин; все, что могло утянуть в бездонную пропасть, причиняло ей боль. И все же… в душе Таэко, затуманивая чистоту ее мечтаний, начали появляться тревожные признаки усталости и необъяснимого отчаяния. На фоне этой непроглядной бездны собственные мечты казались Таэко грубо намалеванными картонными картинками.
