Дегустация - Буржская Ксения (читать книги онлайн бесплатно без сокращение бесплатно .txt, .fb2) 📗
(В Москву не ходит почта — заметим на полях.)
Чтобы не сойти с ума, Глеб придумывает себе ритуалы. Мыть чашку дважды. Дышать три раза у раскрытого окна перед тем, как приступить к рукописи. Повторять и заучивать все факты, которые успел вспомнить за время путешествий. Постоянно рассказывать самому себе свою историю, чтобы потом рассказать другим.
Как это происходит: Глеб садится в кресло и дальше как на духу, словно сейчас у него берут интервью, отвечает на собственные вопросы. (А на звонки — не отвечает.)
Знакомые женщины еще иногда звонят в напрасной надежде вывести его куда-нибудь сhez Janou [16] на обед, но постепенно линия телефона остывает, и это хорошо — не нужно никому ничего объяснять, себе бы объяснить.
«Он давно разучился быть человеком социальной породы», — шепотом говорит о нем мадам Бувье, старая рыба, когда кто-то спрашивает, что там да как.
«Между всеми реальностями лежит пустое пространство, через которое прорастают тени памяти. Искать дорогу — значит вызывать свет изнутри, маяк, что зовет тебя одного», — пишет тем временем Глеб.
Дописав эту фразу, он идет к окну и смотрит, как Париж своими пудровыми крышами стекает вниз, к Сене. Город весь будто вымыт — дождем и светом. Любой другой на его месте — прямо сейчас — оделся бы и пошел гулять вдоль реки, поглядывая на людей, бессмысленные безделушки и плохие картины, но Глеб не турист. Он пленник. Глеб думает, что вечером, как только стемнеет, надо все равно выйти в эту колючую морось, чтобы убедиться, что он реален — так же как текст, который он пишет день за днем.
Глеб стоит у окна. Вслушивается в звуки, ищет среди них что-нибудь, что привычно подстегнет его память: вот мусоровоз гудит низко и лениво, крикливый продавец привлекает внимание прохожих, позвякивает велосипедный клаксон — не специально, а потому, что колеса подбрасывает на неровной брусчатке. Глеб возвращается к столу и пишет: «Одиночество — это не отсутствие других. Это когда не слышишь собственного голоса». Глеб пишет урывками, даже рывками, он знает, что текст — это поток и нужно его расслышать. Он знает, что текст — это и есть путь и он куда-то его приведет, главное — расслышать правильно. Глеб работает над этим романом как над операцией, требующей холодного рассудка и отточенных жестов. И слуха. Все в этом мире требует внимания.
Это не роман, конечно, честное слово, это лоскутное одеяло, мозаика, картина в стиле петчворк.
За обедом (вчерашний багет и сыр) Глеб листает новости. Не ищет ничего конкретного — поэтому внимательно следит за всем. И видит такое: «Скандал среди лучших. Звездный ресторан под ударом — без пяти минут шеф-повар Елена Гаврилова и критик Линда Дюпрэ обменялись публичными упреками после ужина. Инсайдеры утверждают: речь не только о кухне, но и о личной драме…»
Глеб смеется: о господи, Линда. Елену он не знает. Вбивает в поисковик имя — Helene Havriloff, конечно, точно, он видел ее по телику, она еще с розовой башкой. Внутри что-то дрогнуло — в этой реальности все идет куда-то не туда. Глеб завидует драме: пока он не может найти внутри ничего, кроме слов и ожидания, в жизни его бывшей возлюбленной кипят страсти. В нем дело или в ее природе? В принципе он за это в нее и влюбился — в ней всегда была эта заполошность, жажда жизни, азарт. Этим она его и зацепила. Зацепила и выцепила из семьи. Этим она его и наполнила, и разрушила. Как цунами.
Ну такая история ему пригодится. Глеб усмехается и решает, что этот кусок — разумеется — точно пойдет в роман. Каждый писатель — вор. А у Глеба теперь столько возможностей! Пока он соединяет осколки чужих жизней на одном большом полотне, он даже не видит целой картины, не знает, что пишет. Но он надеется, что, отойди он подальше, замысел станет ясным.
А что он надеется найти в финале? Он надеется вернуться к дочери. Всякое новое смутное воспоминание вспарывало реальность насквозь. Она — если верить порядку вещей — сейчас подросток. Пока он помнит ее только маленькой, но в следующей версии реальности…
Глеб не знает, когда он отправится туда. Пара дней, а может, недель. Он знает, что, пока текст льется, поток прерывать нельзя.
В этой ветви у него не было детей. Да и понятно почему, кажется. Известный писатель, ведущий затворнический образ жизни, аскет и бывший ловелас — он бы мог, конечно, завести какого-то случайного, нежданного ребенка, да и, вполне возможно, такой у него даже есть.
Глеб вбил в поисковик: Глеб Корниш дети. Глеб Корниш личная жизнь (сначала он опечатался и написал «лишняя». Лишних жизней у Глеба накопилась уже хорошая коллекция). Только интернет в актуальном измерении знать об этом не мог.
«Затворник на Монпарнасе: почему Глеб Корниш скрывает свою личную жизнь?» «Наследник Фолкнера или ловелас-параноик? Неизвестные женщины Глеба Корниша». «Сын разведчика? Внезапные откровения о семье писателя Корниша». «Брюссельские каникулы Корниша: кто прятался за шторами в номере писателя?» «Откровения Бьянки Сэш. Корниш против родительских обязанностей?»
Последнее показалось ему интересным. В статье чередуются намеки, домыслы и якобы сенсационные признания о личной жизни писателя. Автор материала, журналистка и светская львица Бьянка Сэш, утверждает, что знакома с Глебом Корнишем еще с тех времен, когда он был завсегдатаем парижских вечеринок и не чурался громких любовных связей (Глеб этого не помнит и помнить не может — жаль). Далее Сэш рассказывает о его «философском отношении» к семьям и детям — ссылается на личные беседы и «откровения в дымной атмосфере ночных баров», где он якобы не раз высказывал мысль о том, что «родительство — это тюрьма» и «любить — не значит рожать». (Ну я и козлина, думает Глеб.) В тексте также муссируются слухи о его тайном ребенке, якобы появившемся после недолгого романа с молодой художницей. Бьянка Сэш, однако, не выдает ее имени (а зря, думает Глеб) и, ссылаясь на «надежные источники», пишет, что Корниш «по-прежнему не желает признавать никакой наследственности, публично иронизирует над темой отцовства и называет себя чужим для всех своих возможных детей». Глеб подергивает плечами от возмущения. Все же это не лучшая его версия, но есть и такая — и надо бы это принять.
В конце издание приводит в качестве доказательств всего вышесказанного цитаты из его интервью: «Я отцовство себе не приписывал», полные двусмысленностей, и из романа, где, по мнению авторки статьи (Глеба передернуло, что в этой реальности он употребляет, похоже, слово «авторка»), «между строк звучит явный протест против навязанных семейных ролей и ценностей». Подчеркивается также, что Корниш «предпочел искусство семейным узам», а в заключение Сэш прогнозирует новый виток интереса к его романам, потому что в моде снова «все устаревшее и отрицающее текущие моральные нормы».
Глеб, фыркая, закрывает страницу, несколько минут сидит и ощущает внутри только злость, даже глобальную какую-то несправедливость, причем виноватым назначает, конечно, не себя — а всех этих (теперь он использует это слово с болезненным удовольствием) «авторок». И вдруг — такой заголовок: «Корниш в поиске дочери: правда или очередная глава романа?» Дрожащими руками Глеб наводит курсор и открывает ссылку.
Что ж, желтая пресса строит свою типичную сенсационную интригу на грани фактов и художественного вымысла, балансируя между реальной биографией и метафорами, надерганными из его книг. В принципе те же яйца, только сбоку, но Глеб припадает к мерцающему экрану и читает.
В тексте говорится о том, что в последних рукописях и редких публичных заявлениях Глеба Корниша все чаще встречается мотив возвращения к дочери, которую он то называет по имени (Лу), то отражает в своих романах абстрактной фигурой, символом «истинной любви». Журналисты подозревают: не основан ли новый роман писателя на автобиографических переживаниях? Анонимный источник рассказывает, что Глеб буквально одержим ребенком, которого когда-то бросил.
