Катакомбы, колокола, костры - Рясов Анатолий Владимирович (читать книги бесплатно TXT, FB2) 📗
Повседневность Бовы и раньше была похожа на жизнь общины, но теперь каждый чувствовал себя так, словно оказался выставлен на витрину. Исконно маленький мир внезапно стал совсем крохотным. Рядом постоянно шевелился кто-то из соседей. Старые туалеты, находившиеся в самых далеких закутках, крайне редко пустовали, собирая длинные очереди. Большинство подземных жителей умывались из ковша, ведь рукомойников было всего два. За занавесками из ободранных одеял организовали чуланы с двумя тазами – для чистой и для грязной воды. Порой в глубоком полумраке, когда очередей уже не было, какая-нибудь женщина замирала за полуоткрытой завесой, положив локти на колени, а голову – на предплечья, не стыдясь наготы своих вытянутых, похожих на полупустые мешки грудей. Настоящие душевые кабины имелись только на гидростанции, а в катакомбах подобие ванных комнат удалось обустроить значительно позже. Но мылись и стирали вещи теперь не слишком часто, сальные волосы и забитые пылью ноздри перестали быть предметом стыда. Подземные люди повязывали волосы платками, прикрывали их головными уборами, чтобы немного уберечься от грязи. Одиночество было практически отменено. Если кому-то хотелось побыть несколько минут одному, лучшее, что можно было сделать, – это повернуться лицом к стене, обхватив голову руками, и ненадолго спрятаться в складках сырой темноты. Это дозволялось. Именно так нередко поступал бывший гончар Го, может быть, он и изобрел эту скорбную позу: его неподвижная фигура издалека и вправду могла показаться каменным выступом. Запустив руки в бороду и упираясь лысиной в покатую стену, он ненадолго останавливал время. Закрывая глаза, можно было представлять что угодно, и темные сырые помещения наливались сине-бордовым свечением, пыльные отсеки превращались в роскошные театральные ложи, а потолок становился похож на сияющее закатное небо, какое бывало в недосягаемых планетариях, и, казалось, можно перевернуться вверх тормашками и пройти по нему, как по мелкой воде. Увы, эта пауза то и дело дробилась вспышками прошлой жизни. Го раз за разом повторял про себя утренние разговоры с соседом-лудильщиком: два магазинчика так прижимались друг к другу, что их можно было принять за один, во всяком случае даже сами владельцы не смогли бы объяснить, где проходит граница, определяющая переход от беспорядочно расставленных ваз, горшков и лекифов к нагромождениям медных чайников, блюд и подносов. Два лавочника так хорошо знали ремесла друг друга, что, пожалуй, легко могли бы поменяться местами. Во всяком случае, если Го отлучался на какое-то время, на соседа всегда можно было положиться. Трудно было осознать, что их повседневные беседы провалились теперь в какую-то яму, а сам сосед рассеялся в воздухе как дым. И даже собственное имя – Го – теперь представлялось ему самому увечьем, оборванной конечностью прошлой профессии. Он за один день потерял все, что так тщательно выстраивал целую жизнь. Люди всегда боялись, что такое может произойти с ними, а теперь он, как и любой другой, мог сказать: да, это случилось со мной. Вот так. Раньше такое признание удостоило бы его жалости, помощи, уважения, а ныне оно никого бы не удивило. От этого было печально. Печально? К месту ли это слово? Но вот раздавалось громкое кудахтанье или блеяние, он размеживал глаза, и взгляду открывалась черная стена, неотличимая от темноты. Куда подевался бойкий, молодящийся мастер? Го вдыхал пыльный, словно наполненный невыветривавшейся гарью воздух. Однако подобные моменты забытья были здесь редкими, ведь почти все время в катакомбах было посвящено труду, а свободные часы большинство жителей предпочитали тратить на сон. Вместо кроватей сколотили нары, вечерами на них сидели, поджав ноги, пока не наступало время провалиться в одинокую дремоту. Завершив ритуальные вечерние монологи, все предпочитали как можно скорее приблизить час сна, ведь каждое утро требовались новые силы, чтобы бороться с плесенью, грибком, вшами, летучими мышами и крысами. Чтобы не мерзнуть по ночам, люди укрывались припасенными одеялами, полотенцами, любой ветошью и рванью.
За первый месяц все помещения худо-бедно оснастили освещением – везде протянули провода и развесили лампочки, наполнявшие подземелье загробным, слабо-желтым мерцанием. Электроэнергию расходовали со строжайшей экономией, но еле теплые радиаторы все же чуть-чуть прогревали сырой воздух. Чахлые огоньки, заменявшие звезды, едва освещали пространство в несколько метров, расплескиваясь по сводам пещер как мутно-рыжая жижа, однако свет и тепло сделали жизнь чуть более выносимой. К тому же людям очевидно требовались эти повседневные хлопоты – проблемы, которые они в состоянии были решить, – это делало их в собственных глазах менее беспомощными, растерянными и жалкими, чем они были в действительности. Ведь правда заключалась в том, что они превратились в заключенных гигантского склепа, в котором отныне им было суждено рассыпа́ться, растрескиваться, таять. Полусумасшедшие страдальцы то ли были вконец изнурены испытаниями новой жизни, то ли начинали мало-помалу свыкаться с ней. К тому же в этих шорохах и сумраках присутствовала какая-то невыговариваемая, зловещая красота. Как на нескольких поздних, почти бесцветных картинах Брейгеля, изображающих призрачные, выступающие из темноты фигуры. Тусклое пламя свечи или другие неясные отблески едва способны высветить несколько белесых силуэтов, а лица столпившихся вокруг них вязнут в непроглядной, пепельной мгле. На одной из этих предсмертных работ Спаситель, если только это Он, преклонив колено, рисует на пыльном камне какие-то знаки, но из-за сгущающейся темноты никто – кажется, даже он сам – не может разобрать их смысл.
Чинб и его присные ежедневно проводили по много часов в тоннелях, однако, как уже можно было понять, поселились они отдельно – в здании гидростанции, вместе с инженерами, что сразу подчеркнуло привилегированность их небольшой группы. Собственная столовая, душ, туалет, свет, проникающий из высоких окон, – простые жители не могли мечтать о такой роскоши. Казалось, даже их величественная поступь отличалась от жалкой хромоты жителей подземелья – это были не шаркающие перебежки, а широкие шаги, словно примерявшиеся к опасному простору мира. Все они были одеты в инженерные спецовки, и эти куртки и комбинезоны стали аналогом военной формы, атрибутом власти. Еще одним отличием, на первый взгляд не заслуживающим отдельного упоминания, стали гладковыбритые щеки обитателей гидростанции. Но, пожалуй, именно это, а не засаленные спецовки сразу выделяло вождя и присных среди остальных мужчин, чьи клочковатые бороды ежедневно впитывали новые хлопья пыли. Никто не запрещал им бриться, но в темноте катакомб это было столь сложным и лишним занятием, что подземным работникам даже не приходило в голову тратить на это время. Лохматые бороды были вполне органичным продолжением тех лохмотьев, в которые они одевали свои худые, прихорканные тела.
Чинб хорошо понимал, что подземелью грозило застывание в нищете, а подобные условия подземной жизни, хоть в какой-то мере и закаляли силу борцов за будущее, больше подходили для первобытных дикарей, чем для воителей, рискуя оборвать последние непрочные связи между людьми. Механизмы всегда занимали Чинба больше, чем живые существа, которым он доверял не так сильно, но теперь он почувствовал, что люди нуждаются в нем, как машина порой требует особенного, ласкового ремонта, и он начал испытывать непривычную ответственность за них. С самых первых подземных дней (или, кто знает, даже раньше) он начал разрабатывать план расширения территорий. Чинб и в мастерской никогда не отдыхал, но теперь горизонт его деятельности расширился в сотни или даже тысячи раз, захватив все мысли. Ему нравилось, что в мастерской все инструменты лежали на своих местах, ни один из них не было надобности разыскивать, а у каждой вещи был свой ясный смысл. Теперь то же самое предстояло сделать с подземельем. Как будто в прежние времена его занятиям не хватало грандиозной цели – едва ли достижимой и оттого еще более притягательной. Вождь поселился в одном из помещений гидростанции – келье, которую он превратил в свой рабочий кабинет. Здесь рождались его первые проекты, и здесь же он оглашал их Шиме и ближайшим соратникам, а они уже доносили идеи до всего подземного населения. Склонившись над листом, Чинб сосредоточенно расчерчивал направления будущей жизни и лишь изредка поворачивал голову в сторону, словно искал в темном пространстве источник для вдохновения. Со стороны он и правда мог напомнить художника, который писал портрет кого-то неизвестного, почему-то сидевшего в самом темном углу помещения. Но живописца это нисколько не стесняло, и в тусклых отблесках его подбородок и щеки словно покрывали пятна сине-лиловой краски.
