Конвой - Юнссон Торстен (книги полные версии бесплатно без регистрации TXT, FB2) 📗
— Morning, Banana [4], — ответил доктор и продолжил путь к трапу, ведущему наверх к командному мостику.
Солнце хранилось глубоко спрятанным внутри тумана, ощущалась прохлада и сырость. Влага уже покрыла мелкими белыми капельками рыже-коричневую шерсть пуловера. Эзра зашел в салон, но и там ситуация складывалась неблагоприятно, потому что стюарды приступили к утреннему мытью пола, выглядели они заспанными и совершенно не расположенными к беседе.
— Снаружи сыро, — предпринял он попытку. — О море нечего и говорить.
Потребовалось время: один ждал другого.
— Yessir [5], — ответил темноволосый.
Эзра зашел в коридор по левому борту в сторону кормы, к своей каюте. В коридоре стояли по-утреннему сонная полутьма и духота; казалось, наверху никого нет. В каюте он лег в эту чертовски неудобную, слишком узкую койку; сигара торчала прямо вверх. На вкус она сделалась едкой, он отложил ее на умывальник и через какое-то время снова заметил темно-коричневые лица, мелькавшие среди банановых стволов. Глаза блестели из темноты под листьями, так что глубокие параллельные прорези превращались в скопления черточек-глаз. Он шел по широкому проходу через новые посадки и повсюду его c живостью преследовали глаза безбожников. Пока они оставались среди растений, он не боялся, но ощущение было такое, будто он шел через заросли детей или порочных обезьян. Во сне ему внушало страх то, что все они могли выйти разом на дорогу и остановить его, и заговорить с ним, и говорить на таком же английском, и их оказалось бы гораздо больше.
Доктор продолжил путь на мостик, встал у релинга и взглянул вниз на белый фонтанчик, на который время от времени бросал взгляд и рулевой. Доктор пришел из лаборатории на нижней палубе, где каюты были заняты британскими и канадскими моряками, которым предстояло приступить к службе на новом месте в Канаде и США, а он каждое утро, позвякивая мензурками, смешивал в своей каморке Doctor’s Special [6]. Смесь состояла из лабораторного спирта, наполовину разбавленного сладким вермутом и сдобренного несколькими каплями ангостуры, и теперь он стоял, ощущая, как эта утренняя доза окрашивает внутренности, посеревшие от вчерашнего употребления. Потом он зашел в каюту к капитану.
Донован лежал без ботинок на спине на заправленной койке и смотрел в потолок.
— Как дела? — спросил доктор.
— Как обычно, — ответил капитан Донован. — У меня все как обычно, и у тебя, вижу, тоже.
— Похоже, в этот раз опять на север, к Гренландии, — сказал доктор.
— Откуда ты знаешь?
— Четырнадцать рейсов, — ответил доктор. — Разницу вижу.
— Пятнадцать, — сказал капитан. — Один ты все время забываешь. Но будь добр, помни, разговаривая с пассажирами, что ты ничего не знаешь о маршруте.
— А я знал? — спросил доктор. — А точно, знал.
— Помни, ты ничего не слышал, — сказал капитан.
— Почему ты не спал? — спросил доктор. — Что-то происходит?
Капитан показал большим пальцем на окно. Светлый белый туман плотно прилегал к стеклу.
— Ты вообще не спал? — спросил доктор.
— Я разве не ответил? — сказал капитан. — Подумай.
— Ах да, мы опять не в духе. На тебе, наверное, туман так сказывается, если не мог заснуть.
— Херня, — сказал капитан.
— Весьма вероятно, — ответил доктор. Он вышел в белый туман и закрыл за собой дверь. Замок перекрыл для него возможность контакта, и он стоял в белом тумане, лежащем вокруг него, и дышал, ощущая резкий запах привычного одиночества. Какое-то время он рассеянно смотрел на неизменный путеводный знак, следовавший за судном сбоку, и неустанно выпрыскивавший водяные брызги. Потом он вернулся к себе в лабораторию.
Дальше по левому борту в каюте номер восемь поляк лежал без сна и слушал, как швейцарский дипломат и его жена выясняют отношения с обоими детьми и друг с другом.
Когда вблизи были другие пассажиры — в столовой, салоне или баре, — те говорили по-французски из уважения ко всем этим союзническим делам, но в каюте переходили на немецкий, и поляк понимал, хотя и не во всех подробностях, о чем речь. Он уже очень давно не бывал так близко от мирной семейной жизни, и с любопытством слушал диспуты насчет одаренности сына, которую жена находила значительной и унаследованной со своей стороны, в то время как супруг считал, что она не столь велика, но та, что имеется, — в него. На поляка, который уже четыре года был окружен реальностью совсем иного рода, разго-вор производил впечатление тех призрачно повседневных вещей, которые обычно виднеются среди бескрайней пустоты у сюрреалистов, и он размышлял о том, что не стоит оставлять ящики неприбранными и небрежно задвинутыми — от этого комоды вызывают такой же ужас, как деревья, зачищенные от веток, разнесенные в щепки артиллерией. Он лежал и слушал, и ее голос отчетливо проникал через вентиляционное отверстие под потолком, но ответов было не разобрать. Она говорила:
«Aber Ernst, die Augen doch!» [7] А потом: «Откуда мне знать, если ты никогда мне ничего не рассказываешь», а потом: «Мало ли что требуется в Вашингтоне! Это же просто американцы!» А потом: «Что творится в городе, я точно так же знаю от Анны, как ты — от Эмиля», а спустя еще некоторое время: «Только посмотри на этого поэта, ну какой чудесный мальчик!»
Поляк лежал и слушал все это; а еще слушал, как медленно стучат машины, по-летнему лениво выдавая девять узлов, с которыми шел конвой, — в то время как «Барама» могла делать четырнадцать; он слушал, как плещутся у борта волны, как хрустит обшивка, как будто ломают сухой хлебец, слушал скрип дерева со стороны лестницы, по ночам оживленно звучавший во тьме.
— Из иллюминатора сегодня так несет сыростью, как думаешь, мне надеть синий жакет? — говорила дама из Швейцарии, и теперь голос ее звучал так отчетливо, словно она находилась в его каюте.
У нее был блестящий лукавый взгляд, так и искавший, во что бы вцепиться. Поляк лежал и чувствовал, как «Барама» медленно укачивается морем, и думал о том, как выглядела говорившая, потому что это позволяло ему не заснуть. Ему не хотелось снова засыпать; часто именно по утрам все возвращалось к нему особенно четко. То, что он видел, неизменно сохраняло осязаемость, и великий хор крика звучал в его ушах не по-человечьи, а словно визг работающего станка, и Боровскому часто случалось просыпаться с криком в глотке, казавшимся ему чужим. Он не знал, прорывался ли крик наружу или оставался внутри него; после этого он чувствовал себя как выздоравливающий после лихорадки и стыдился смотреть в глаза людям, которые могли его слышать.
Поэтому он лежал и без интереса перебирал в уме других пассажиров: член дипмиссии Советской России, его жена, которая все вязала и вязала, и его пышущая крестьянским здоровьем дочка; молодой состоятельный англичанин, у которого множество родни в «Who is Who», но которому никогда не попасть туда самому — и который самим своим существованием разрушит всю работу Британского совета в кругах, где, покинув родину, станет вращаться (или хотя бы промелькнет); молодой человек из Техаса, который помогал британцам искать нефть в, можно сказать, секретном месте Англии, но уехал домой, решив, что остров слишком маленький и холодный; лесовод с Ньюфаундленда, командовавший в Англии двумя тысячами канадских лесорубов и в стоматологическом и костюмном смысле представлявший собой их квинтэссенцию; девушка-журналистка по фамилии МакЛоклин, хорошенькая; дама в черном, которая один раз попыталась поесть в столовой, пожаловалась на еду и затем исчезла, вынужденная из-за качки питаться в каюте щадящими блюдами; растолстевший владелец фруктовых плантаций с Ямайки, которого на корабле полюбили и окрестили «Банана Джо», бледный молодой француз, две по-кухонному краснолицые девицы из Лондона; и еще несколько человек, которые пока не обрели для него лиц, среди них — два французских морских офицера-голлиста, у которых к этому времени уже появилась своя форма.
