Конвой - Юнссон Торстен (книги полные версии бесплатно без регистрации TXT, FB2) 📗
Пока он стоит и ждет, взрывается еще одна глубинная бомба. Теперь, когда он не сидит, кажется, что движение судна менее заметно, чем он думал; но звук такой же.
Как будто чтобы подготовиться к тому, что нужно будет сделать, он обходит коридоры. Они освещены голубым светом ночных ламп, и свет виден только в одном вентиляционном отверстии над дверями, в пятой каюте, у мистера Эзры. Сколько еще проснулись от этого, думает Боровский, и лежат в темноте в ожидании продолжения? Его шаги по ковру не слышны, и он проходит мимо трапов, через коридор по левому борту и возвращается в салон. Звонок висит на стене, не стуча в свой металлический щит.
Боровский проходит через шлюз затемнения на палубу, чтобы посмотреть. На нем спасательный жилет, и тяжелые черные занавески из бархатного вельвета цепляются за него, когда он проходит мимо.
Снаружи на палубе темнота, густая и влажно-соленая. Он нащупывает поручень и ощущает в руке его прохладную твердость. Затем становится видна корабельная волна, обрамленная светом и неизменная среди мягкой зыби, остро выгибающаяся на водной глади. Когда он поднимает голову, звезды лежат безмолвно, как потертая отделка на черной пробковой обшивке. Не слышно ничего, кроме стука машин «Барамы» и шума, с которым штевень режет море. Он стоит и смотрит в темноту.
Потом далеко на горизонте тихо и быстро взвивается оранжевый полукруг. Он быстро гаснет, все черно. «Барама» сильно дрожит. Проходит несколько секунд, пока Боровский стоит, держась за релинг, и вслушивается в море, и ждет, что услышит удары звонка внутри в салоне за плотной светонепроницаемой завесой.
Слышен взрыв, слабее, чем он ждал: громкий залп и потом вибрация, как от языка колокола.
Потом на том месте, где раскрывался оранжевый веер, виден свет, похожий на масляную лампу, которая занимается, недолго горит ясным пламенем и потом гаснет, как будто зашипел упавший фитиль.
Теперь слышны взрывы глубинных бомб, один за другим, на несколько сантиметров выталкивающие «Бараму» из воды.
Ничего не видно, и Боровский стоит, представляя себе, как они выстреливают по дуге с кормы корвета и плюхаются в воду, а потом на поверхности воды видны только их большие пенные шляпки.
Взрывы слышны с интервалом примерно в полминуты, потом чаще, теперь дольше тихо, потом единичный грохот, потом тишина.
Стрела корабельной волны, шумя, указывает вперед. Руки Боровского отпускают влажный поручень. Он проходит вперед и смотрит на мостик, но там нет никакого необычного движения и не слышно никаких голосов.
— Все закончилось? — спрашивает он в темноту, но никто его не слышит.
Он чувствует, что в воздухе холодно, и стужа проникает по спине под пухлый спасательный жилет. Через первую занавеску светового шлюза он входит в темноту, которая чернее и меньше темноты снаружи, нащупывает край внутренней занавески, и свет салона бьет ему в глаза.
Здесь внутри все тихо и по-прежнему, и он уходит к стулу в углу и сидит там как раньше. Когда он смотрит на звонок громкого боя, молоток уже не выглядит таким напряженным. Дежурить осталось еще час и пять минут.
Он немного сидит с закрытыми глазами; потом его окружает звук множества тихих шагов в комнате. Они раздаются непрерывно, как будто падают тяжелые дождевые капли, и он сидит неподвижно и ждет, пока соберутся те, кто ходит так тихо.
Когда он наконец открывает глаза, их много. На всех синяя форма или бушлаты. Они лежат на полу в позах, которые принадлежат отныне только им и никогда не изменятся. Изо рта тех, у кого не сомкнуты губы, тонкими струйками вытекает вода, растекающаяся по ковру темными пятнами. Некоторые еще шевелятся: они подтягивают ноги к телу как новорожденные и вскидывают руки, и лица у них искажены, губы растянуты к челюстям и щекам, под скулами твердые узлы.
Долговязый младший лейтенант из Британии, которого зовут то ли Паркер, то ли Паркинг, сидящий на стуле напротив, смотрит на Боровского и говорит:
— Вот то, о чем я много раз пытался рассказать, случилось снова. Вы не можете перестать про это спрашивать, а мы не можем рассказать про это, как есть. Я не буду пытаться это описать. Я ненавижу море, и когда мок и мерз две недели, то думаешь, что лучше бы пошел в летчики, хотя летать — самое противное занятие, которое я могу себе представить. Но все это в принципе ерунда: по-настоящему убивает, когда видишь, что твои товарищи лежат в море. Нам никогда не объяснить, каково это.
Доктор сидит один за столом поблизости и курит трубку. Он качает головой.
Теперь, когда они ничего не говорят, Боровскому слышно тихое поскрипывание мокрой одежды утонувших и бульканье воды, которая вытекает у них изо рта. Доктор говорит:
— Но все-таки смерть в воде чистая.
Боровский сидит тихо и слушает их спокойные голоса. Он хочет что-то спросить, но ему мешают движения среди лежащих — их коленей, сгибающихся к груди, рук, опускающихся на грудь крест-накрест, дыхания, с бульканьем выходящего наружу, и лица, утрачивающего выражение. Доктор повторяет:
— Смерть от воды — чистая.
Прежде чем Боровский слышит голос, он замечает, что за его стулом стоит О’Коннор:
— Когда горишь на море, то замечаешь, что это не очень-то чисто. Помню я немного, потому что жизни во мне было не намного больше, чем в этих ребятах в углу, но потом не кажется, что это было чисто.
Доктор говорит:
— Умереть глубоко в воде, это очищает, охлаждает кожу.
О’Коннор говорит:
— Не надо про чистоту. Со мной это было два раза. Чистым это не назовешь.
Паркер или Паркинг говорит:
— Я никогда не пробовал, но насколько мне известно, чисто — не самое подходящее слово.
Доктор посасывает трубку и смотрит на Боровского; он почти незаметно подмигивает левым глазом.
Паркер или Паркинг говорит:
— Нет никакого толку об этом говорить. Нет никакого толку на них смотреть. Бессмысленно их помнить. Если я переживу войну, то открою в Дорсетшире архитектурное бюро. У меня жена оттуда. Я никогда не стану встречаться с кем-то, кто был во флоте. Никогда не буду проектировать дом для кого-то, кто был во флоте. Никогда не стану разговаривать об этом. Никогда не расскажу об этом Эдит. Я не буду помнить о них.
Говоря, младший лейтенант сидит, отвернувшись от утонувших товарищей и не видит, как беспорядочно они разбросаны по полу, не видит этих маленьких шевелений: мускулов, начинающих расслабляться, тканей, теряющих эластичность. Доктор говорит:
— Со мной должно было случиться нечто подобное. Не буду утомлять вас этим, но смерть в воде… Мне никому не удастся помочь, даже в этот раз. Меня сбросит с разломанными досками палубы в море, я не успею сделать ничего, чтобы кому-то помочь, а потом все кончится. Не стану утомлять вас стариковскими рассказами, но смерть под водой очищает, дарит прохладу.
Паркер или Паркинг говорит:
— У меня получается не смотреть, но не получается не слышать, как капает вода.
О’Коннор говорит:
— Большинство может много чего выдержать, много чего перенести, но чего выдержать нельзя, так это слишком много думать про то, чего, как выяснилось, не выдерживаешь. Нам нужно помолчать. Хватит.
Паркер или Паркинг пожимает плечами:
— Не преувеличивайте. Эта ситуация не последняя, если доведется участвовать в продолжении. Не обращайте внимания на доктора. Он стар и действительно так думает, поэтому это неважно. Следите только, чтобы не вспоминать их.
Потом младший лейтенант смотрит на Боровского и спрашивает:
— Что ты чувствуешь, друг? Что с тобой случилось?
Боровский отвечает, слушая хлюпанье мокрой от морской воды одежды:
— У меня было так же, как с О’Коннором. Теперь, когда он стоит за мной, мы один и тот же человек: с нами случилось одно и то же. То же самое скоро случится и с вами. Нам выдали довольствие. Тебе немного не хватило.
Паркер или Паркинг отвечает:
— Большинство выдерживает больше, чем кажется.
Боровский видит руку О’Коннора у себя над головой, показывающую на утонувших товарищей, и слышит, как тот хрипло кричит:
