Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
Сходство с дедом проступило в Томасе столь же явственно, как в Кристиане – сходство с отцом; в особенности его округлый, волевой подбородок и прямой, тонко вылепленный нос были точь-в-точь дедовские. Тёмно-русые волосы, расчёсанные на боковой пробор, открывали узкие, с заметными жилками виски двумя глубокими залысинами; на их фоне длинные ресницы и брови, одну из которых он имел привычку чуть приподнимать, казались необычайно светлыми, почти бесцветными. Его манеры, речь и даже смех, обнажавший не слишком красивые зубы, отличались рассудительностью и спокойствием. Он смотрел на своё поприще с ревностью и всей серьёзностью…
Торжественностью был исполнен тот день, когда консул после первого завтрака взял сына с собой в контору, чтобы представить его господину Маркусу, прокуристу, господину Хаверману, кассиру, и прочему персоналу, с которым юноша, впрочем, давно водил знакомство; когда он впервые занял место в своём вращающемся кресле у пюпитра и с усердием принялся за штемпели, разбор бумаг и корреспонденцию; и когда отец пополудни повёл его к реке – в амбары и склады «Липа», «Дуб», «Лев» и «Кит», где Томас, по правде сказать, давно уже чувствовал себя как дома, но где ныне его впервые чествовали как полноправного сотрудника…
Он предавался делу всей душой, подражая молчаливому и упорному трудолюбию отца – тому, как тот работал, стиснув зубы, занося в свой дневник моления о помощи: надлежало восполнить значительные средства, которые при кончине старика были изъяты из оборота «Фирмы» – этого обожествлённого в семье понятия… Однажды вечером, в поздний час, в «пейзажной комнате» он весьма обстоятельно изложил консульше истинное положение дел.
Было половина двенадцатого. Дети и мадемуазель Юнгман давно почивали в комнатах флигеля; второй этаж ныне пустовал и лишь изредка принимал заезжих гостей. Консульша сидела на жёлтом диване подле супруга; тот, с сигарой во рту, просматривал курсовые сводки в городских ведомостях. Она склонилась над шёлковым шитьём и едва заметно шевелила губами, ведя иглой счёт стежкам. Рядом, на изящном столике для рукоделия, украшенном золочёным орнаментом, горели шесть свечей в подсвечнике; люстра над головой оставалась неподвижной и тёмной.
Иоганн Будденброк, которому уже понемногу близилась середина пятого десятка, за последние годы заметно сдал. Его маленькие круглые глаза, казалось, залегли ещё глубже; крупный горбатый нос и скулы проступили резче; а пепельно-русые волосы, разделенные тщательным пробором, точно были слегка тронуты пуховкой для пудры. Консульше же было под сорок; однако она всеми силами берегла свою – пусть не классически красивую, но блистательную – наружность: матово-белый цвет её лица с редкими веснушками сохранил прежнюю нежность. Рыжеватые волосы, уложенные с большим искусством, мерцали в свете свечей. Скользнув в сторону своими бледными голубыми глазами, она промолвила:
– Одно я хотела бы предложить тебе на размышление, милый Жан: не было бы благоразумно нанять лакея?.. Я пришла к этой мысли, вспоминая моих родителей…
Консул опустил газету на колени и, вынув сигару изо рта, насторожился: речь зашла о расходах.
– Да, моя дорогая и почтенная Бетси, – начал он, несколько растягивая слова, чтобы разложить возражения по полочкам. – Лакея? Мы после кончины покойных родителей оставили при доме всех трёх девиц, не считая мадемуазель Юнгман, и мне сдаётся…
– Ах, дом столь обширен, Жан, что это становится почти неловко, – перебила она. – Я говорю: «Лина, дитя моё, в заднем крыле бог весть сколько времени не вытирали пыль», – а сама страшусь перегружать людей: им и без того приходится пыхтеть, чтобы здесь, в парадных покоях, всё сияло чистотой… Лакей был бы столь удобен – для поручений и всяческих надобностей… Можно ведь взять доброго, неприхотливого малого из деревни… И потом, – продолжала она, – мы ведь беспрестанно принимаем гостей, и в том нет моей вины, милый Жан, хотя ты знаешь, сколь я тому радуюсь. Прибудет ли твой деловой знакомец издалека – ты зовёшь его к обеду, он ещё не успел устроиться в гостинице – и, разумеется, ночует у нас. Затем явится миссионер, который, быть может, проживёт у нас и неделю… На следующей неделе мы ждём пастора Матиаса из Каннштатта… Словом, если вкратце: жалование лакея столь невелико…
– Но из малого слагается великое, Бетси! – возразил консул. – Мы платим в этом доме четырём душам, а ты забываешь ещё и о множестве мужей, которые служат Фирме!
– Неужто мы и впрямь не можем позволить себе выездного лакея? – спросила консульша с улыбкой, склонив голову и глядя на мужа. – Если я припомню, сколько прислуги было у моих родителей…
– Твои родители, милая Бетси! – воскликнул он. – Нет, теперь я принужден спросить тебя: ты вообще ясно представляешь себе наши обстоятельства?
И он принялся считать, словно перебирая костяшки на счётах, спокойно и основательно – точно вновь сидел за конторской книгой.
«Суди сама: мой покойный отец в своё время, перед свадьбой моей сестры, располагал – округленно и без прикрас – девятью сотнями тысяч курантных марок, не считая недвижимости и стоимости Фирмы. Восемьдесят тысяч ушло в качестве приданого во Франкфурт и сто тысяч – на устройство дел Готхольда: остаётся семьсот двадцать тысяч. Далее последовала покупка этого дома, который, даже с учётом выручки за дом на Альфштрассе, да за вычетом улучшений и новых приобретений, обошёлся в полные сто тысяч: остаётся шестьсот двадцать тысяч. Во Франкфурт было выплачено в виде компенсации двадцать пять тысяч: в остатке пятьсот девяносто пять тысяч.
Таковы были бы дела ко дню кончины отца, если бы все эти расходы за минувшие годы не были покрыты примерно двумя сотнями тысяч курантных марок прибыли. Стало быть, общее состояние составляло семьсот девяносто пять тысяч. Затем, далее: выплачено сто тысяч Готхольду и ещё двести шестьдесят семь тысяч – во Франкфурт; если я вычту ещё несколько тысяч по мелким завещательным отказам в пользу госпиталя Святого Духа и кассы купеческих вдов, то получится около четырёхсот двадцати тысяч – а с твоим приданым на сто тысяч более. Вот, в круглых суммах и без учёта колебаний состояния – наши истинные обстоятельства. Мы вовсе не столь безмерно богаты, дорогая Бетси; и притом не следует забывать, что дело ныне сузилось, а расходы по нему остались прежними, потому что самый масштаб предприятия не дозволяет урезать издержки… Ты следовала за моею мыслью?»
Консульша, стараясь скрыть, что окончательно утонула в цифрах, улыбнулась с почтительной покорностью.
– Ты полагаешь, что, когда твои дорогие родители будут призваны Господом, мы вправе ожидать ещё некоего значительного приращения; и это верно. Однако… мы не должны слишком беспечно полагаться на сей счёт. Мне известно, что у твоего отца были весьма чувствительные потери – и, как известно, по вине Юстуса. Юстус – человек чрезвычайно обаятельный, но он, прямо скажем, делец некрепкий и вдобавок потерпел убытки не по своей воле. Из-за краха нескольких клиентов он понёс досаднейшие потери; следствием нехватки оборотного капитала стали дорогие займы у банкиров; и твоему отцу не раз приходилось выручать его значительными суммами, чтобы не стряслось беды. Это может повториться – и, боюсь, повторится вновь, потому что… прости, Бетси, если я изъясняюсь столь откровенно: та весёлая беспечность, коя у твоего отца – человека, отошедшего от дел, – столь пленительна, твоему брату, как коммерсанту, на пользу не идёт… Ты понимаешь меня… он не слишком осмотрителен, не так ли? Несколько скор, несколько поверхностен… Впрочем, твои родители – что мне от души приятно – ни в чём себе не отказывают: они ведут барственную жизнь, как… как и подобает их положению…
Консульша снисходительно улыбнулась: ей было хорошо известно предубеждение супруга против «элегантных склонностей» её родни.
– Довольно, – заключил он и опустил окурок сигары в пепельницу. – Я со своей стороны уповаю прежде всего на то, что Господь сохранит мне силы, чтобы я с Его милостивой помощью мог вернуть благосостояние Фирмы на прежнюю высоту… Надеюсь, теперь твоё понимание стало яснее, дорогая Бетси?
