Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
По саду, держа шляпу и трость в одной руке, мелкими шагами и слегка подавшись корпусом вперёд, шёл человек среднего роста, лет тридцати двух, в зелёно-жёлтом шерстяном костюме с длинными фалдами и в серых нитяных перчатках. Лицо его – под редкими светло-русыми волосами – было розовым и улыбчивым; однако у крыла носа бросалась в глаза заметная бородавка. Подбородок и верхняя губа у него были гладко выбриты, зато бакенбарды по английской моде спускались длинными прядями; цвет их был откровенно золотисто-жёлтый. Ещё издали он сделал почтительный жест своим большим светло-серым цилиндром…
Последним, нарочито длинным шагом он приблизился, описывая корпусом полукруг и отвешивая поклоны всем присутствующим. – Я помешал, я вторгся в семейный круг, – произнёс он вкрадчивым голосом, с тонкой сдержанностью. – Одухотворённая беседа, прекрасные книги в руках… Я должен просить у вас прощения!
– Добро пожаловать, мой достойный господин Грюнлих! – отозвался консул, который вместе с сыновьями поднялся, чтобы пожать гостю руку. – Мне лестно приветствовать вас не только в конторе, но и в лоне моей семьи. Господин Грюнлих, Бетси – мой деловой партнёр… Моя дочь Антония… Моя племянница Клотильда… Томаса вы уже знаете… А это мой второй сын, Кристиан, гимназист.
Господин Грюнлих сопровождал каждое имя поклоном.
– Как я уже изволил заметить, – продолжал он, – я отнюдь не намерен играть роль незваного гостя… Я прибыл по делу, и если бы я мог просить господина консула уделить мне минуту в прогулке по саду…
Консульша ответила: – Вы окажете нам любезность, если не станете тотчас толковать с моим мужем о делах, а пожелаете немного побыть в нашей компании. Прошу вас, садитесь!
– Тысячу благодарностей! – с волнением проговорил господин Грюнлих…
После чего он примостился на самый край стула, пододвинутого Томом, устроил на коленях шляпу и трость, провёл ладонью по бакенбарду и издал покашливание, звучавшее примерно так: «Хэ-э-гм!» Всё это производило впечатление, будто он хотел сказать: «Прелюдия окончена. Ну-с, что далее?»
Консульша открыла основную часть беседы: – Вы обитаете в Гамбурге? – осведомилась она, чуть склонив голову и оставив шитьё.
– Совершенно верно, госпожа консульша, – отозвался господин Грюнлих, вновь кланяясь. – Место моего жительства – Гамбург; однако я много странствую, я чрезвычайно занят, моё дело – необыкновенно оживлённое… хэ-э-гм… да, я вправе это утверждать.
Консульша приподняла брови и сделала движение губами, словно с уважительной расстановкой произнесла: «Вот как?»
– Неустанная деятельность для меня – насущная потребность, – прибавил господин Грюнлих, наполовину обращаясь к консулу; и снова кашлянул, поймав на себе взор фройляйн Антонии – холодный, меряющий взор, которым юные девицы оценивают незнакомых молодых людей и выражение которого в любой миг готово перейти в презрение.
– У нас есть родственники в Гамбурге, – заметила Тони, лишь бы прервать молчание.
– Дюшаны, – пояснил консул. – Родня моей покойной матушки.
– О, я превосходно осведомлён! – поспешил вставить господин Грюнлих. – Я имею честь быть в некоторой степени вхожим в дом этих господ. Вообще люди превосходные – люди сердца и ума… хэ-э-гм. Право слово, если бы во всех семействах царил такой дух, мир стал бы лучше. Там обретаешь веру в Бога, милосердие, сердечную набожность – словом, подлинное христианство, которое и есть мой идеал; и вместе с тем эти господа соединяют в себе благородную светскость, изящество, блестящую элегантность, госпожа консульша, которая меня лично просто очаровывает!
Тони подумала: «Откуда он знает моих родителей? Он говорит им в точности то, что они любят слышать…» Консул же одобрительно заметил: – Подобное сочетание качеств более всего украшает мужчину.
А консульша не смогла удержаться и, с тихим звяканьем браслета, протянула гостю руку, да столь сердечно повернула её ладонью вверх, точно хотела пожать её ещё теплее: – Вы говорите мне прямо в душу, мой достойный господин Грюнлих! – промолвила она.
Господин Грюнлих поклонился, поправил осанку, провёл по бакенбарду и покашлял, точно говоря: «Продолжим». Консульша обронила несколько слов о прискорбных для родного города господина Грюнлиха майских днях сорок второго года…
– В самом деле, – подхватил господин Грюнлих, – тяжкое несчастье, печальное испытание – сей пожар. Убыток в сто тридцать пять миллионов – да, цифра исчислена довольно верно. Впрочем, со своей стороны я обязан Провидению глубочайшей благодарностью… меня это не коснулось ни в малейшей мере. Огонь свирепствовал преимущественно в приходах Святого Петра и Николая… Какой прелестный сад! – прервал он сам себя, с благодарностью принимая сигару от консула. – Да, для городского сада он необычайно обширен! И какое пышное цветочное убранство… о, Боже мой, признаюсь в слабости: я обожаю цветы и природу вообще! Те вон… маковые розы – просто неописуемо хороши…
Господин Грюнлих превозносил благородную планировку дома, хвалил город в целом, хвалил и сигару консула; для каждого у него находилось любезное слово. – Позволите ли мне осмелиться осведомиться о вашем чтении, мадемуазель Антония? – спросил он, улыбаясь. Тони почему-то вдруг насупила брови и, не глядя на господина Грюнлиха, буркнула: – «Серапионовы братья» Гофмана.
– В самом деле! – заметил он. – Сей писатель создал вещи выдающиеся. Но прошу прощения… я запамятовал имя вашего второго юного господина сына, госпожа консульша.
– Кристиан. – Прекрасное имя! Я люблю, если дозволено мне будет это заметить, – и господин Грюнлих вновь обратился к хозяину дома, – имена, которые уже сами по себе свидетельствуют, что их носитель – христианин. В вашем роду, насколько мне известно, имя Иоганн наследственное… кто же, услышав его, не воспомянет любимого ученика Господня!
– Я, к примеру, если мне позволено будет такое замечание, – продолжал он со всё возрастающим красноречием, – ношу имя, как и большинство моих предков, Бендикс – имя, которое надлежит рассматривать лишь как народное сокращение от Бенедикт. А вы что штудируете, господин Будденброк? Ах, Цицерона! Трудное чтение – труды этого великого римского оратора. Quousque tandem, Catilina… хэ-э-гм… да, я и свою латынь ещё не окончательно позабыл!
Консул заметил: – Я, в отличие от покойного отца, всегда имел свои возражения против этого постоянного томления молодых умов над греческим и латынью. Есть столько вещей серьёзных и важных, потребных для подготовки к практической жизни…
– Вы выражаете мою мысль, господин консул, – поспешил отозваться господин Грюнлих, – прежде чем я успел облечь её в слова! Чтение трудное и, добавлю, небесспорное. К тому же, помнится, в этих речах встречаются места едва ли не двусмысленные…
Когда возникла пауза, Тони подумала: «Теперь мой черёд». Ибо взоры господина Грюнлиха замерли на ней. И верно: черёд настал. Господин Грюнлих вдруг подался вперёд на стуле, сделал краткое, судорожное и всё же изящное движение рукой в сторону консульши и горячо зашептал: – Умоляю вас, госпожа консульша, воззрите? – Затем громко, точно Тони должна была понять лишь это, прервал себя: – Заклинаю вас, фройляйн, останьтесь ещё мгновение в сей позе… – И снова шёпотом: – Видите, как солнце играет в волосах вашей дочери? – И вдруг вслух, со всей серьёзностью и восхищением, словно поверяя это небесам или собственному сердцу: – Я никогда не видел более дивных волос!
Консульша удовлетворённо улыбнулась, консул же промолвил: – Не вздумайте внушать девчонке пустые мысли! А Тони вновь безмолвно насупила брови.
Спустя несколько минут господин Грюнлих поднялся. – Но я более не смею стеснять… нет, клянусь Богом, госпожа консульша, я более не стесняю! Я прибыл по делу… но кто мог бы устоять… Теперь зовёт долг! Если бы я мог просить господина консула…
– Поверьте, – сказала консульша, – как меня порадовало бы, если бы вы на время вашего пребывания в городе пожелали разделить наш домашний досуг…
Господин Грюнлих на миг лишился дара речи от признательности. – Я всей душой вам обязан, госпожа консульша! – произнёс он растроганно. – Но я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством. Я занял пару комнат в гостинице «Город Гамбург»…
