Харчевня "Три таракана" история основания вольного города (СИ) - Арниева Юлия (электронные книги бесплатно .TXT, .FB2) 📗
Она отряхнула руки, подняв облачко сажи, и огляделась.
— Где тут можно умыться?
Мы с Лукасом переглянулись. В углу кухни торчала сложная система труб с кранами, явно попытка какого-то мага или инженера соорудить водопровод. В прошлой жизни я бы сказала: «О, сантехника!» и вызвала бы мастера.
Здесь мастера не было.
Я повернула один из вентилей. Трубы издали утробный вой, затряслись, как припадочные, выплюнули струю ржавой жижи, которая забрызгала мне весь подол платья, и замолчали.
В прошлой жизни такое случалось в старых хрущёвках. Обычно после этого приходилось звать слесаря дядю Васю, который долго ругался, потом что-то бил молотком, а потом выставлял счёт размером с месячную зарплату. Дядя Вася мне сейчас не помешал бы.
Дров тоже не было. Только куча гнилых досок в углу, покрытых плесенью и чем-то липким, о природе которого я предпочла не думать. Гореть они будут, если вообще загорятся, с таким дымом и вонью, что мы задохнёмся раньше, чем согреемся.
— Значит, так, — подвела итог Тара, вытирая перепачканное сажей лицо Лукаса подолом своего плаща. — Мыться нечем. Греться нечем. Есть… — она заглянула в наши дорожные мешки и скривилась, — сухари, которым сто лет, и вяленое мясо, которое по вкусу напоминает подошву сапога. На один раз хватит. Если не подавимся.
— Сорен обещал привезти всё вечером, — напомнила я, пытаясь сохранить остатки оптимизма.
— Вечер через четыре часа, — заметила орчанка. — А температура здесь падает с каждой минутой. Этот проклятый камень высасывает тепло.
Я подошла к камину. Чёрная, закопчённая пасть смотрела на меня с равнодушием, присущим только очень старым и очень мёртвым вещам.
В харчевне у меня было «Сердце» — моя умница-печь, отзывчивая и тёплая. Я клала руку на её медную панель, представляла огонь, и она вспыхивала послушно, как верный пёс, виляющий хвостом. Мы понимали друг друга без слов.
Здесь передо мной была груда кирпичей. Груда равнодушных, холодных кирпичей.
— Лукас, — позвала я. — Помнишь, как мы разжигали огонь в пути? Ту технику, которую я тебе показывала. Попробуй.
Мальчик подошёл, сосредоточенный и серьёзный. Он вытянул руку к куче щепок, которые мы наломали из относительно сухого ящика, найденного в кладовке. Закрыл глаза. Нахмурился.
Я видела, как он напрягся. Как на его ладони начал формироваться маленький, дрожащий язычок пламени. Он старался. Очень старался. Лоб покрылся испариной, губы шевелились, беззвучно повторяя те слова, которым я его учила: «Река течёт спокойно… я контролирую, не она меня…»
— Давай, малыш, — шептала я. — Просто направь его. Ты можешь.
Огонёк сорвался с его пальцев, лизнул дерево… и погас. Жалобно, как задутая свеча. Дерево было слишком сырым. Магии мальчика не хватало, чтобы высушить и поджечь его одновременно.
Лукас всхлипнул и опустил руки. Плечи его затряслись.
— Не получается. Я слабый. Бесполезный.
— Ты не слабый и не бесполезный, — я обняла его, прижимая к себе. — Просто дрова плохие. Сырые, старые, противные. Даже лучший огневик с ними бы намучился. И дом… — я оглядела мрачные стены, — дом пока не понял, что мы друзья. Он ещё сопротивляется.
— А он поймёт? — Лукас поднял на меня глаза, полные надежды.
— Поймёт. Обязательно поймёт. Дома, они как люди. Сначала чужие и колючие, а потом привыкают и начинают любить.
Или не начинают, и тогда ты съезжаешь, проклиная всё на свете. Но это я добавила только мысленно.
— Или мы к нему привыкнем, — буркнула Тара, которая ходила по кухне и пинала пустые ящики с таким видом, будто они лично её оскорбили.
— Я пойду наружу, — сказала она наконец. — В том бурьяне должны быть сухие ветки. Наломаю.
Она ушла, громко топая сапогами по каменной лестнице.
Я осталась на кухне с Лукасом. Мы сидели на единственной относительно чистой лавке, найденной в углу, прижавшись друг к другу, как два воробья на морозе.
Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.
— Мей? — тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.
— Да?
— А мы вернёмся? — он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. — В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.
Сердце кольнуло острой иглой.
— Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.
— Откуда ты знаешь? — он шмыгнул носом. — Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…
— Мы вернёмся, — сказала я, обнимая его крепче. — Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.
— А мне кажется, этот дом… он злой, — прошептал Лукас. — Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.
— Он не злой, — возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. — Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.
— А если не научится?
— Тогда мы научим его. Мы умеем. Мы ведь уже приручили целую харчевню, правда?
Лукас слабо улыбнулся и кивнул.
Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Тара с охапкой веток в руках. Её волосы растрепались, на щеке алела царапина, но глаза сияли триумфом.
— Нашла! — выдохнула она, сбрасывая добычу на пол у камина. — Сухие, гореть будут отлично.
Мы сложили ветки в камине, после трудов Тары тяга появилась, и дым должен был уходить как положено.
— Давай, Лукас, — подбодрила я. — Ты справишься.
Мальчик кивнул, сосредоточился. Крошечная искра сорвалась с его пальцев и упала на сухой мох, который Тара предусмотрительно подложила под веточки. Мох затлел. Дымок потянулся вверх, в чёрное жерло дымохода. Затрещала первая веточка.
И пламя занялось. Жёлтое, весёлое, живое. Оно росло, лизало ветки, тянулось вверх, разгоняя тьму по углам. Тени отступили. Холод отступил. Каменные стены вдруг перестали казаться тюремными, они превратились в защиту, в укрытие.
Мы сгрудились вокруг огня, протягивая к нему замёрзшие руки. Тепло касалось ладоней, щёк, проникало внутрь, прогоняя зябкую пустоту.
— Надо бы осмотреть остальные комнаты, — сказала я, хотя вставать от огня не хотелось совершенно. — Найти, где будем спать…
— Успеется, — отрезала Тара. — Темнеет. Без света по этим коридорам шастать, ноги переломаем. Или на крысу наступим.
Она была права. За окнами густели сумерки, а свечей у нас не было. Только огонь в камине.
— Дождёмся Сорена, — решила я. — Он обещал привезти всё необходимое. Свечи, дрова, еду. Согреемся пока, а потом уже…
— А потом уже будем думать, — кивнула Тара и полезла во внутренний карман плаща за флейтой. Поднесла инструмент к губам и вскоре полилась тихая, протяжная, с лёгкой грустинкой мелодия.
Мелодия степей, бескрайних как небо. Ветра, который несёт запахи трав и свободы. Дорог, которые ведут к дому.
Звуки флейты наполнили огромную пустую кухню, отражаясь от каменных стен, вплетаясь в треск костра, танцуя вместе с тенями. И дом… дом словно прислушался.
Мне показалось, что тени в углах стали мягче. Что холод отступил ещё на шаг. Что камень вокруг нас будто бы вздохнул не враждебно, а скорее удивлённо. Словно впервые за долгие годы в нём зазвучала жизнь…
Глава 2
Огонь в камине догорал, превращаясь в рубиновые угли, когда наверху гулко загрохотал бронзовый молоток.
Тара оборвала мелодию на полуноте, и флейта исчезла в кармане так быстро, словно её и не было. А в руке орчанки уже блеснул нож, я даже не заметила, когда она успела его достать. Лукас вскинул голову с моего плеча и сонно заморгал, пытаясь понять, что происходит.
