Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор (читать книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Смолина висела на телефоне, с громкой связью и своим планшетом на другом конце.
Ксюша стояла у стеллажа с полотенцем в руках.
Оставалось привести пациента.
Он сидел на верхней полке, вжавшись в угол между стенкой и стопкой лотков, и оттуда объяснял, почему сеанс сегодня невозможен.
— Температура в помещении двадцать три градуса, — говорил Феликс. — При норме для процедур такого рода двадцать один. Отклонение два градуса, что для теплокровных с высоким метаболизмом критично.
— Норму ты сейчас придумал.
— Влажность не измерялась вовсе. Отсутствие замера влажности, это процедурное нарушение. Далее. Атмосферное давление за сутки упало на восемь миллиметров, а при падении давления снижается концентрация внимания, что для оператора, то есть для вас, недопустимо.
— Феликс, — не выдержала Ксюша.
— Далее, — продолжил Феликс. — Протокол предыдущего сеанса не оформлен надлежащим образом, а проводить второй при неоформленном первом, это товарищи, бардак и очковтирательство. Далее…
Он перечислил семь причин.
Я слушал все и считал, голос ровный, темп быстрый, лозунгов нет, ни одной цитаты из классиков. Феликс без лозунгов, это Феликс, у которого что-то не так.
— Хорошо, — сказал я, когда он закончил. — Семь причин записаны. А теперь честно.
Сова замолчала.
Молчала она долго. Ксюша за моей спиной перестала теребить полотенце.
— У всех там что-то есть, — сказал Феликс.
Голос стал тише на треть.
— У хамелеона был зал. Лампа, гул, коридор, стеллажи. У него отняли, но у него было. Я слушал протокол и понимал, что он рассказывает про место, в котором жил. — Он переступил на полке. — А у меня ничего. Я помню себя со склада на Обводном. До склада, ровное поле. Не темнота, товарищ Покровский, темнота, это хотя бы что-то. Именно ровное поле.
— Понимаю, — сказал я.
— Не понимаете, — он отвернул голову к стене. — Я боюсь, что там пусто. И боюсь, что не пусто. Оба варианта одновременно, и с этим невозможно работать, потому что от одного из них надо готовиться, а от какого, неизвестно.
Я сел на кушетку, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
Дальше я говорил как врач, потому что врач у меня получается лучше всего. Вэллор рядом и держит канал, он умеет останавливать, Смолина на линии и видит показатели, доступ поставлен, препараты Петровича на столе, при первом же признаке перегрузки мы сразу прекращаем. У нас ни одного осложнения. Риск известен, управляем и мал.
Логика была безупречная. Она не работала.
Феликс вжимался в угол полки всё сильнее, и к концу моей речи между ним и стенкой не осталось воздуха.
Тогда Ксюша положила полотенце и подошла к стеллажу.
Садиться на корточки и тянуть к нему руки она не стала. Встала рядом с полкой, облокотилась на неё и заговорила вбок, в стену, как говорят с человеком, которому неудобно, когда на него смотрят.
— Феликс. Помнишь, ты первую неделю у нас не ел с руки?
Сова молчала.
— Ты ел только когда я отворачивалась. Я ставила миску, отходила к двери, стояла спиной и считала до ста. Ты думал, я не знаю, что ты ешь. А я слушала.
— Это была необходимая мера предосторожности, — сказал Феликс в стену. — В незнакомом расположении.
— Ага, — Ксюша кивнула. — Ты тогда тоже не знал, что у тебя за спиной. И ничего, живём.
Она помолчала. Потом продолжила.
— Слушай сюда. Что бы там ни было в твоей голове, хоть поле, хоть лаборатория, хоть кто ты там был до склада, ты останешься нашим Феликсом. Комендантом. С полкой, с протоколами, с довольствием и с орденом, который тебе Люба всё равно из фольги вырежет. Я это лично в любой протокол впишу, подпись поставлю и печать найду.
Феликс молчал.
Он молчал долго, и не спорил, он думал. Голова у него медленно повернулась от стены к нам, и он оглядел по очереди Ксюшу, дракона, лежащего посреди помещения, и стол с ампулами.
Клюв приоткрылся.
И в этот момент в дверь клиники постучали.
Стук был негромкий, с одинаковыми промежутками. Три удара, пауза, три удара.
— Половина десятого, — сказал Петрович. — Закрыто же.
— Кирилл, посмотри, кто, — попросил я.
Денисов вышел в приёмную. Я слышал, как он отпирает дверь и коротко о чём-то спрашивает. Потом он замолчал на середине фразы.
Вернулся он быстрым шагом.
— Михаил Алексеевич, — голос у него сел. — Подойдите.
За месяцы работы я слышал у Денисова разные интонации, включая ту, с которой он сообщал мне о вскрытой брюшине. Этой я не слышал.
Я пошёл, не задавая вопросов.
В приёмной горел дежурный свет. Входная дверь была приоткрыта, и на крыльце, на одной ступеньке, стояла Маша.
Десять лет, куртка не по погоде, застёгнутая до горла, хвост на резинке. Первая, кто привёл ко мне клиента. Человек, благодаря которому этот пет-пункт вообще не закрылся в первый месяц.
На руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в кухонное полотенце.
— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Посмотрите его?
— Конечно, проходи, — ответил я.
Я открыл дверь шире и отступил, пропуская её.
Она шагнула в освещённый холл, и я похолодел.
Маша шла ровно. Она смотрела строго перед собой, в одну точку где-то на уровне стойки, голова у неё при ходьбе совсем не двигалась.
Она не моргнула.
Я засёк это сразу. Ребёнок, вошедший с тёмной улицы в освещённое помещение, моргает сразу, это рефлекс, его нельзя отменить решением. Маша не моргнула ни разу, глаза у неё оставались широко открытыми и совершенно сухими.
— Маша, — сказал я. — Ты одна пришла? Мама знает?
— Мама на работе, — ответила она.
Ответила впопад, тем же голосом, каким говорила всегда. Странно.
— А как ты себя чувствуешь? — спросил я.
— Хорошо, — сказала Маша.
Она стояла посреди холла и держала свёрток. Куртка была застёгнута криво, на одну петлю выше, чем нужно.
Из коридора бесшумно вышел Пуховик.
Он остановился в трёх метрах, у стойки, и смотрел на полотенце у неё в руках.
Шерсть на загривке снежного барса поднималась медленно, по одному участку за раз, от лопаток к затылку.
— Он маленький, — сказала Маша, глядя мимо меня. — Он не ест.
Она приподняла свёрток, и край полотенца сполз.
Глава 16
Под полотенцем лежал серый котёнок.
Обычный, месяца полтора от роду, короткошёрстный, с крупными для такой головы ушами. Он был грязный, свалявшийся и настолько худой, что под шкурой читался каждый позвонок. Первое время я смотрел на него и думал про обезвоживание.
Потом он поднял голову и открыл глаза.
Радужки не было, склеры тоже. От века до века шли два ровных чёрных круга без блика и без дна. Свет в них уходил и не возвращался.
Я опустил взгляд котёнку на лапы.
Омутник. Детёныш омутного кота, вида, о котором я в Синдикате читал один закрытый обзор. Его выдавали под подпись, на сорок минут, в комнате без окон.
— Ксения, стой на месте, — сказал я. — Кирилл, назад, ко мне за спину.
Голос вышел тихий и такой, что оба выполнили команду до всяких вопросов. Я сместился на полшага, перекрывая им линию.
— Слушайте внимательно и не переспрашивайте. В глаза зверю никому не смотреть. Взгляд держим ниже подбородка. Если он поднимет морду, отворачиваемся и считаем до трёх. Работаем только по моей команде.
— А что… — начала Ксюша.
— Ниже подбородка, Ксения, — повторил я.
Маша стояла посреди холла и держала свёрток на согнутых руках, у самой груди. Смотрела она в пустоту над стойкой и, кажется, вообще не заметила, что в приёмной кто-то ещё есть.
Я подошёл к ней вплотную и очень мягко, снизу, потянулся ладонями под свёрток.
— Маша, дай-ка я его посмотрю, — сказал я. — Так будет удобнее.
Она отступила всем корпусом на шаг назад, без разворота головы, единого движения лицом, и прижала полотенце с котёнком к себе обеими руками. Шаг она сделала аккуратный, а всё остальное осталось неподвижным.
