Неведение отца Брауна - Честертон Гилберт Кий (читать полную версию книги txt, fb2) 📗
Дальше их путь лежал по однообразным кирпичным улицам, напоминающим туннели; по местам, где почти не было огней и окон, словно выстроенным из одних только глухих задних стен. Сумерки сгущались, и даже лондонским полицейским было бы непросто определить направление. Однако инспектор был почти уверен, что в итоге они выйдут к окраине Хэмпстед-Хита.
Внезапно одно выпуклое окно, залитое газовым светом, прорезало синеву сумерек, словно яркий фонарь. Валентен остановился перед маленькой, крикливо раскрашенной лавкой сладостей. После мгновенного колебания он вошел внутрь. С предельной серьезностью он замер среди пестрых кондитерских соблазнов и с нарочитой тщательностью купил тринадцать шоколадных сигар. Было ясно, что он готовит повод для разговора, однако вступление ему не потребовалось.
Сухопарая пожилая дама, стоявшая за прилавком, поначалу отнеслась к его элегантному виду с привычной настороженностью; но когда увидела за его спиной синий мундир инспектора, глаза ее словно проснулись.
– О, – проговорила она, – если вы по поводу того свертка, я его уже отослала.
– Свертка? – переспросил Валентен; теперь настала его очередь недоуменно смотреть на собеседницу.
– Я имею в виду сверток, который оставил тот священник… ну, этот господин.
– Ради всего святого, – произнес Валентен, впервые обнаружив в голосе неподдельную жажду подробностей и подаваясь вперед, – ради бога, расскажите нам в точности, что именно здесь произошло.
– Ну, – начала женщина с легким колебанием, – священники зашли сюда с полчаса назад, купили мятных леденцов, немного поговорили и направились в сторону Пустоши. Но мгновение спустя один из них вбегает обратно и спрашивает: «Я здесь ничего не оставлял?» Я всё осмотрела, ничего не нашла; тогда он говорит: «Ничего страшного, но если он вдруг найдется, пожалуйста, отошлите его по этому адресу», – и оставил мне адрес и шиллинг за беспокойство. И ведь правда, хотя мне казалось, что я уже всё проверила, позже я наткнулась на сверток в коричневой бумаге и отправила его, куда он велел. Сейчас я адреса уже не помню – где-то в Вестминстере. Но поскольку вещь, судя по всему, была очень важной, я подумала, что полиция явилась именно за ней.
– Совершенно верно, – коротко бросил Валентен. – Хэмпстед-Хит отсюда далеко?
– Прямо по этой дороге минут пятнадцать, – ответила женщина, – и вы выйдете на открытое место.
Валентен пулей вылетел из лавки; прочие сыщики припустили следом неохотной рысцой.
Улица, по которой они шли, была такой узкой и тенистой, что, когда они внезапно оказались на открытом просторе под огромным небом, их поразило, насколько вечер всё еще светел и ясен. Безупречный купол павлиньей зелени тонул в золоте на фоне чернеющих деревьев и темно-лиловых далей. Сияние этой зелени было ровно такой глубины, чтобы высветить кристальными искрами одну-две звезды. Весь остаток дня лежал золотистым отблеском на кромке Хэмпстеда и той знаменитой впадины, которую называют Долиной Здоровья. Праздные гуляющие, обычно бродящие в этих краях, еще не разошлись окончательно; кое-где на скамейках виднелись бесформенные силуэты парочек, а издалека то и дело доносился девичий визг над качелями. Великолепие небес становилось всё темнее и глубже над величавой пошлостью людской суеты; и Валентен, остановившись на склоне и вглядываясь в долину, увидел то, что искал.
Среди темных, рассыпающихся вдали групп была одна особенно черная, которая не распадалась – группа из двух фигур в священническом облачении. Хотя они казались крошечными, словно насекомые, Валентен видел, что одна из них заметно меньше другой. И хотя вторая фигура держалась сутуло, по-ученому, и выглядела неброско, было ясно, что этот человек значительно выше шести футов. Сыщик стиснул зубы и зашагал вперед, нетерпеливо вращая тростью. Когда расстояние сократилось и две черные фигуры словно увеличились под линзой гигантского микроскопа, он различил еще кое-что – нечто такое, что поразило его и в то же время было им словно предчувствовано. Кем бы ни был высокий священник, в личности низенького сомневаться не приходилось. Это был его знакомый из гарвичского поезда – тот самый коренастый эссекский кюре, которого он предостерегал насчет свертков в коричневой бумаге.
И вот, что касается внешней канвы дела, всё наконец выстраивалось во вполне разумную и стройную картину. Из утренних расспросов Валентен узнал, что некий отец Браун из Эссекса везет в Лондон серебряный крест с сапфирами – ценную реликвию, чтобы показать ее иностранным священнослужителям на конгрессе. Несомненно, это и было то самое «серебро с синими камнями»; и несомненно, отец Браун и был тем самым наивным простаком из поезда. Не было ничего удивительного в том, что сведения, доступные Валентену, стали известны и Фламбо: Фламбо узнавал обо всём. Не было ничего странного и в том, что, прослышав о сапфировом кресте, Фламбо пожелал его похитить – это было самое естественное явление в мире криминала. И уж тем более не вызывало удивления то, что Фламбо так легко справился с таким безобидным барашком, каким был человек с зонтом и пакетами. Это был именно тот тип, которого любой мог бы на веревочке увести хоть на Северный полюс; так что нет ничего удивительного в том, что мастер перевоплощения вроде Фламбо, переодетый другим священником, сумел заманить его на Хэмпстед-Хит. До этого момента преступление казалось совершенно ясным; и хотя сыщик жалел священника за его беспомощность, он почти презирал Фламбо за то, что тот опустился до столь доверчивой жертвы. Но когда Валентен вспоминал обо всём, что произошло между началом и концом погони, обо всём, что привело его к этому триумфу, он тщетно ломал голову, пытаясь найти в этом хоть малейший смысл. Какое отношение к краже сапфирового креста имел выплеснутый на обои суп? Какое отношение имела путаница с названиями орехов и апельсинов или привычка сперва платить за окна, а лишь потом их разбивать? Он добрался до финала преследования, но каким-то образом упустил середину. Обычно, когда он терпел неудачу – что случалось редко, – он находил нить, но упускал преступника. Здесь же он настиг преступника, но всё еще не мог ухватить нить.
Две фигуры, за которыми они следовали, ползли, словно черные мухи, по огромному зеленому склону холма. Они были поглощены разговором и, казалось, даже не замечали, куда идут; однако путь их неминуемо вел к более диким и безмолвным высотам Пустоши. По мере того как преследователи нагоняли их, сыщикам приходилось принимать весьма недостойные позы охотников на оленей: прятаться за купами деревьев и даже ползти по-пластунски в высокой траве. Благодаря этим неуклюжим ухищрениям они подобрались к добыче достаточно близко, чтобы слышать гул разговора, но не могли разобрать ни единого слова, кроме слова «разум», которое довольно часто повторялось высоким, почти детским голосом. Однажды, миновав крутой обрыв и густые заросли кустарника, сыщики и вовсе потеряли беглецов из виду. Лишь спустя мучительные десять минут им удалось снова напасть на след; он огибал вершину большого куполообразного холма, с которого открывался вид на амфитеатр богатого и в то же время пустынного закатного пейзажа. Под деревом, в этом величественном и в то же время заброшенном месте, стояла старая, расшатанная деревянная скамья. На ней сидели оба священника, всё так же серьезно беседуя друг с другом. Великолепные золотые и зеленые тона еще держались на темнеющем горизонте, но небесный свод над ними медленно перетекал из павлиньей зелени в глубокую синеву, и звезды всё отчетливее отделялись одна от другой, словно грани драгоценных камней. Молча подавая спутникам знаки, Валентен ухитрился подкрасться к раскидистому дереву и, затаившись в мертвой тишине, впервые услышал слова этих странных клириков.
Послушав их около полутора минут, он ощутил дьявольское сомнение. Быть может, он зря притащил двух английских полицейских на ночную пустошь ради дела не более осмысленного, чем поиски ягод на чертополохе? Ибо оба священника вели беседу исключительно благочестивую, ученую и неспешную – о самых эфемерных тайнах богословия. Маленький эссекский священник говорил проще, подняв круглое лицо к всё ярче проступающим звездам; другой отвечал, склонив голову, словно не смея на них взглянуть. Более невинного церковного спора нельзя было бы услышать ни в белом итальянском монастыре, ни в суровом испанском соборе.
