Неведение отца Брауна - Честертон Гилберт Кий (читать полную версию книги txt, fb2) 📗
Мир, казалось, замер в ожидании, что Фламбо прыгнет, словно тигр. Но его словно удерживало какое-то заклятие; он был окончательно обезоружен неподдельным любопытством.
– Ну вот, – продолжал отец Браун с основательной ясностью, – раз вы не хотели оставлять полиции никаких следов, их должен был оставить кто-то другой. В каждом месте, куда мы заходили, я старался сделать что-нибудь такое, чтобы о нас говорили до самого вечера. Большого вреда я не причинил – плеснул супом на стену, рассыпал яблоки, разбил окно, – но я спас крест, а крест всегда должен быть спасен. К этому часу он уже в Вестминстере. Я, право, удивлен, почему вы не пресекли мои действия с помощью Ослиного Свиста.
– С помощью чего? – переспросил Фламбо.
– Я рад, что вы о нем не слышали, – сказал священник, поморщившись. – Это скверная штука. Я уверен, вы слишком порядочный человек для подобных методов. Я и сам не смог бы им противостоять даже с помощью Пятен – ноги уже не те.
– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – вырвалось у другого.
– А я-то полагал, что вы знакомы с Пятнами, – произнес отец Браун с приятным удивлением. – О, значит, вы еще не так далеко зашли!
– Да как вы вообще узнали про все эти мерзости? – вскричал Фламбо.
Тень улыбки скользнула по круглому, бесхитростному лицу его противника в сутане.
– Должно быть, потому, что я одинокий болван, – ответил он. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что человек, который только и делает, что выслушивает подлинные людские прегрешения, вряд ли может остаться в неведении относительно человеческого зла? Но, по правде говоря, распознать в вас лжесвященника мне помогло нечто иное, также относящееся к моему призванию.
– Что именно? – спросил вор, едва не раскрыв рот от изумления.
– Вы ополчились на разум, – ответил отец Браун. – А это – скверное богословие.
И в тот самый миг, когда он повернулся, чтобы забрать свои вещи, из густой тени деревьев выступили трое полицейских. Фламбо был художником и в душе – истинным приверженцем честной игры. Он отступил на шаг и отвесил Валентену низкий, церемонный поклон.
– Поклонитесь не мне, mon ami, – прозвучал чистый, серебристый голос Валентена. – Давайте лучше поклонимся нашему учителю.
И оба они на мгновение замерли с непокрытыми головами, пока маленький священник из Эссекса растерянно моргал, пытаясь отыскать в траве свой зонт.
Тайный сад
Аристид Валентен, префект парижской полиции, задерживался к званому обеду, и некоторые гости прибыли раньше него. Впрочем, их любезно принимал Иван – верный слуга хозяина, старик со шрамом и лицом едва ли не столь же серым, как его усы; он неизменно бодрствовал за столом в прихожей, стены которой были сплошь увешаны оружием. Дом Валентена был, пожалуй, столь же самобытен и знаменит, как и его владелец. Это был старинный особняк с высокими стенами и стройными тополями, что едва не заглядывали в воды Сены; однако странность – а возможно, и главная полицейская ценность – его устройства заключалась в следующем: выйти во внешний мир можно было лишь через парадную дверь, охраняемую Иваном и его арсеналом. Сад был обширен и затейлив, и из дома в него вело множество выходов. Но из самого сада не было ни единого лаза в город; со всех сторон его обносила высокая, гладкая и неприступная стена, увенчанная устрашающими шипами. Весьма недурное пристанище для человека, которого поклялись отправить на тот свет добрых сто отъявленных головорезов.
Как объяснял гостям Иван, хозяин сообщил по телефону, что задержится минут на десять. На самом деле он улаживал последние формальности, связанные с казнями и прочими тягостными процедурами; и хотя эти обязанности были ему глубоко отвратительны, он всегда исполнял их с безукоризненной точностью. Будучи беспощадным в преследовании преступников, он проявлял удивительную мягкость в вопросах их наказания. С тех пор как он стал высшим авторитетом во французских – и во многом европейских – методах сыска, всё его огромное влияние честно употреблялось на смягчение приговоров и гуманизацию тюремной системы. Он принадлежал к числу великих французских вольнодумцев; и единственное, что в них порой смущает, – это их милосердие, которое веет холодом более лютым, чем сама справедливость.
Когда Валентен прибыл, он уже был в черном фраке и с красной розеткой Почетного легиона в петлице – элегантный господин с темной, тронутой сединой бородой. Он сразу прошел через весь дом в свой кабинет, окна которого выходили в сад. Дверь на террасу была открыта; тщательно заперев ящик стола, он на несколько секунд замер на пороге, глядя в ночную темень. Тонкий серп луны боролся с летящими клочьями бури, и Валентен смотрел на них с мечтательностью, редко свойственной столь научному складу ума. Быть может, у подобных натур случается некое духовное предчувствие величайшей задачи всей их жизни. Как бы то ни было, он быстро стряхнул с себя это почти мистическое настроение: он помнил, что опаздывает и гости уже в сборе. Одного взгляда в гостиную, куда он вошел, было достаточно, чтобы убедиться: по крайней мере, главного своего гостя он там пока не видит.
Зато он увидел всех прочих столпов этого небольшого общества. Там был лорд Галлоуэй, английский посол, – желчный старик с багровым, точно печеное яблоко, лицом и голубой лентой ордена Подвязки. Была леди Галлоуэй – стройная, сухопарая дама с серебряными волосами и тонким, надменным лицом. Была их дочь, леди Маргарет Грэм, – бледная и прелестная девушка с эльфийским личиком и волосами медного оттенка. Была герцогиня Мон-Сен-Мишель – черноглазая и статная – и две её дочери, столь же черноглазые и пышные. Был доктор Симон, типичный представитель французской науки: в очках, с острой каштановой бородкой и лбом, изборожденным теми параллельными морщинами, что служат карой за высокомерие, ибо возникают от привычки вечно приподнимать брови. Был и отец Браун из Кобхоула в Эссексе, с которым Валентен недавно познакомился в Англии. И, пожалуй, с бо́льшим интересом, чем на всех прочих, префект посмотрел на высокого человека в мундире, который поклонился чете Галлоуэй, не встретив с их стороны особой сердечности, и теперь в одиночестве подошел приветствовать хозяина. Это был комендант О’Брайен из Французского Иностранного легиона.
Это был худощавый, хотя и несколько развязный человек, чисто выбритый, темноволосый и голубоглазый. Как и полагалось офицеру этого знаменитого полка блестящих неудачников и удачливых самоубийц, в его облике было нечто одновременно лихое и печальное. По рождению он был ирландским джентльменом и в юности близко знал семью Галлоуэев, а в особенности – Маргарет Грэм. Он покинул родину после некоего денежного краха и теперь подчеркивал свою полную свободу от британского этикета тем, что расхаживал в мундире, при сабле и шпорах. Когда он поклонился семье посла, лорд и леди Галлоуэй ответили сухим кивком, а леди Маргарет и вовсе отвела взгляд.
Но какими бы ни были старые причины, заставлявшие этих людей интересоваться друг другом, их именитый хозяин не проявлял к ним особого любопытства. Во всяком случае, никто из них не был в его глазах главным героем вечера. По особым причинам Валентен ожидал человека с мировой славой, с которым успел сблизиться во время своих громких расследований в Соединенных Штатах. Он ждал Юлиуса К. Брейна – того самого мультимиллионера, чьи колоссальные и даже подавляющие пожертвования на всевозможные экзотические культы давали столько поводов как для язвительных насмешек, так и для напускной серьезности в американских и английских газетах. Никто не мог толком понять, атеист ли мистер Брейн, мормон или приверженец «Христианской науки»; однако он готов был вливать деньги в любой духовный сосуд, лишь бы тот был новым и неиспытанным. Одной из его причуд было ожидание «американского Шекспира» – увлечение, требующее куда большего терпения, чем рыбная ловля. Он восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что некий Люк П. Таннер из Пэриса, штат Пенсильвания, куда «прогрессивнее» Уитмена. Ему нравилось всё, что казалось ему «прогрессивным». Валентена он тоже считал «прогрессивным», нанося тем самым префекту тяжкое оскорбление.
