Тёмные очки - Карр Джон Диксон (электронная книга .TXT, .FB2) 📗
Впрочем, нет нужды все это подчеркивать. Однако пусть эта сцена останется в вашей памяти как некий символ всего того, что было дальше. Она представляет собой отличную картину душевного облика мистера Хардинга. По тому законченному, продуманному до мельчайших деталей лицемерию во всем, что он говорил и делал во время этой сцены, по тому, как он подталкивал, подсказывал, отступал и утверждал себя, я считаю, что он достоин занять подобающее место (в этой группе моих злонамеренных знакомцев) рядом со святошей Вилли Палмером.
Однако отвлечемся от метафизики. Потом мы увидели фильм, и он разрушил всю схему. Ошибка была настолько грубой, что я в то время подумал, что Хардинг спасен: ему удалось выбраться без всякой посторонней помощи.
Вы все видели этот фильм. Однако некоторые из нас, когда мы его смотрели, не обратили внимания на одну деталь. Вот какую. Если мы примем рассказ Хардинга, если мы согласимся, что фильм снимал он, если мы признаем его алиби и не будем думать, что за этим скрываются какие-то подвохи, – если мы все это примем во внимание, то это означает: фильм представляет собой то, что видел Хардинг.
Вы улавливаете мою мысль? – спросил доктор Фелл очень серьезно. – В фильме было только то, что он видел, и ничего другого. В него входили только те моменты действия, происходившего в кабинете Маркуса Чесни, которые он мог видеть со своего места. Это было нечто вроде отчета одного очевидца. Мы, следовательно, могли видеть только то, что видел Хардинг. Однако послушаем других очевидцев, послушаем показания самого Хардинга и посмотрим, что же там происходило? Вернемся к самому началу представления Маркуса Чесни. Гротескная фигура в цилиндре вступает в комнату через стеклянные двери. Он медленно движется вперед, и Хардинг шепотом произносит: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка». Фигура оборачивается и смотрит на зрителей.
Но что мы видим в самом фильме? В тот момент, когда фигура только появляется на экране, ее голова уже поворачивается в нашу сторону для того, чтобы на нас посмотреть. Человек появляется. Голова поворачивается. Вот каким образом мы видим в первый раз доктора Немо. Нет никакого сомнения в том, что он обернулся для того, чтобы на нас посмотреть сразу же после того, как Хардинг произнес свои слова: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка», – потому что это единственный раз, когда он посмотрел на зрителей. Но каким же образом, черт возьми, мог Хардинг произнести эти знаменательные слова и вообще какие бы то ни было слова? Ведь до этого момента мы не видели человека-невидимку, и он тоже его не видел!
Он вообще не видел стеклянных дверей, он сидел близко к левому краю и не мог их видеть. Мы не могли видеть, как человек вошел, не видели его, пока он не обернулся и не посмотрел на нас. Каким же образом (спросите себя об этом) мог Хардинг знать, как выглядит доктор Немо? Как он мог дать ему такое точное определение еще до того, как доктор Немо появился в поле его зрения?
Найти ответ на этот вопрос совсем несложно. Кто бы там ни стоял, держа в руках камеру, этот человек был сообщником устроителей представления; он заранее знал, как выглядит доктор Немо; ему была дана соответствующая реплика, которую он должен был произнести шепотом; он видел, как Чесни повернул голову, знал, что настало время, и проговорил свои слова на несколько секунд раньше: когда другие могли видеть доктора Немо, а он еще не мог. Поскольку впоследствии Хардинг клялся и божился, что произнес эти слова, было совершенно ясно, что он является сообщником – независимо от того, он или Эммет снимал фильм. Это и подтвердило мое первоначальное предположение, что снимал фильм Эммет, а Хардинг играл роль доктора Немо.
Во время предварительного просмотра, который состоялся сегодня днем, я уже готов был проговориться и объявить об этом. Я уже начал было произносить соответствующие звуки, как вдруг выскочил вперед майор Кроу со своим метким замечанием касательно того, что Маркус Чесни сам все организовал таким образом, чтобы его убийца мог сделать свое дело. Это совершенно справедливо, хотя Кроу имел в виду нечто другое. Но в эту самую минуту все мое построение рухнуло с треском.
Мы совершенно отчетливо видели доктора Немо на экране. И рост его был шесть футов.
Он был не только шести футов ростом, но и по походке в нем безошибочно можно было узнать Уилбера Эммета.
На меня это подействовало как мощный удар в солнечное сплетение, от которого я не мог опомниться в течение нескольких часов.
Позвольте порекомендовать вам смирение в качестве одной из добродетелей. Весьма освежающая добродетель. Я был так чертовски уверен, что я прав! Я не просто складывал из каменьев свою башню, я скреплял эти каменья раствором, чтобы они крепче держались. И только тогда, когда сегодня днем мы нашли в ящике стола мисс Уиллс картонный футляр от юпитера, я понял: снова, в надцатый раз, нас водили за нос, мы попались на очередной трюк неистощимого на выдумки Чесни. Это был финальный трюк, однако он делал замысел Хардинга трижды неуязвимым.
Конечно, один пункт заставил нас некоторое время блуждать во тьме. В данном случае даже не важно, кто был убийцей. Кто бы он ни был, непонятно одно: почему он не уничтожил фильм? У него было сколько угодно возможностей сделать это незаметно. Он открыто лежал в пустой комнате. Ничего не стоило его уничтожить, достаточно было просто открыть кассету и засветить пленку. Ни один убийца, даже лунатик, не захочет, чтобы полицейские изучали фильм, на котором запечатлено, каким образом он совершил свое убийство. Однако фильм никто не тронул. Если бы у меня хватило ума с самого начала оценить это прямое указание, я бы понял, что фильм просто подсунули нам в руки, заставили нас его принять по той простой причине, что это не настоящий фильм, не тот, в котором показано настоящее убийство.
Это фильм, снятый во время репетиции, которую Чесни, Эммет и Хардинг провели в тот день, в день накануне представления, где Эммет играл роль доктора Немо.
Все прояснила лампочка от юпитера. Я уже задавал вопросы по поводу этой лампочки, подсказанные любопытством, раздумьями, недоумением. Меня особенно заинтриговало сообщение о том, что мисс Уиллс очень удивилась, когда ей сказали, что лампочка перегорела. Почему, собственно, она должна была удивиться? Возможно, это обстоятельство не имело никакого значения, но ведь именно такие незначительные несоответствия являются кнопкой, нажав на которую можно открыть иначе не поддающуюся дверь. Она ведь купила лампочку утром, ее должны были использовать только вечером. Сколько же времени она работала в тот вечер?
Это очень просто определить. Представление Чесни началось (грубо говоря) около пяти минут первого. В этот момент включили лампочку. Она горела, пока не приехала полиция, то есть до двадцати минут первого: тогда (помните?) ее и выключили. Вот первые двадцать минут. Затем ее снова включили, очень ненадолго, когда полиция осматривала комнату, пока этот осмотр не прервало ваше появление, профессор Ингрем. Снова включили – после того, как она горела всего несколько минут – меньше пяти, во всяком случае. В третий и последний раз ее включили, когда прибыли сержант полиции и фотограф. Этот период тоже длился недолго, за это время Эллиот успел только объяснить майору Кроу секрет саквояжа с пружинным захватом, и они осмотрели часы на камине. И тут она погасла. Считайте, еще пять минут.
Даже если мы согласимся, что все эти подсчеты приблизительны, все равно получается слишком большое несоответствие. Эта лампочка перегорела после того, как использовалась всего около получаса, тогда как аптекарь Стивенсон уверяет, что она рассчитана на работу в течение целого часа и более.
Она перегорела через полчаса работы, потому что кто-то использовал ее раньше, в тот самый день.
Этот простой факт так и смотрел мне в лицо, когда я нашел в ящике стола картонный футляр. Мисс Уиллс купила лампочку утром и положила ее в ящик. Она ее не зажигала, поскольку мы слышали от горничных, что она пошла утром к профессору Ингрему и пробыла в его доме почти до самого вечера; кроме того, нам неоднократно говорили, что фотографией она не занимается.
