Дело о поджогах в Анапе - Серова Марина Сергеевна (читать полную версию книги TXT, FB2) 📗

Чисто. Слишком ровно. Но ровность – не улика. Она лишь означала, что искать нужно не в официальных бумагах, а в том, что между строк, в живых людях и в том, что от этих бумаг тщательно скрыли. Моя работа всегда начиналась там, где заканчивались официальные отчеты.

Я взглянула на часы. Ровно одиннадцать ноль-ноль. Пора.

Я арендовала себе синий «БМВ». Ну раз уж работать, то ездить буду так же эффектно. Машина из проката стояла на парковке отеля. Я загрузилась внутрь, завела двигатель. Кондиционер с хрипом выдул струю ледяного воздуха. Десять минут езды – и тихий мир дорогих отелей сменился совершенно иной реальностью. Гулкой, шумной. Воздух за бортом казался плотным, тяжелым. Пыль, крики зазывал, музыка из десятков динамиков. И над всем этим, как грязная пленка на яркой картине, висело ощущение чего-то недавно сгоревшего – напоминание, которое город еще не успел забыть.

Набережная в это время дня была не местом для отдыха, а испытанием на прочность. Толпы людей двигались сплошным, медленным потоком. Дети с надувными кругами, пары в одинаковых панамах, бабушки с тележками, молодые парни с пустым взглядом. Гул голосов, визг, крики – все это сливалось в оглушительную какофонию.

И посреди этого ярмарочного безумия стояли они. Синие, глянцевые, новенькие павильоны «Стримлайн». С яркими наклейками, с логотипом-волной. Идеальные, новые, яркие – и наглухо закрытые. На каждом аккуратная табличка: «В связи с проведением технических работ прокат временно не осуществляется». Перед некоторыми павильонами лежали аккуратные штабеля новеньких самокатов, упакованных в транспортную пленку. Свежее пополнение, которое не запускали в оборот.

Я медленно ехала вдоль ряда, наблюдая за реакцией людей сквозь тонированные стекла. Они проходили мимо, бросали взгляды на закрытые павильоны. И в этих взглядах не было ни капли сочувствия, тревоги или даже здорового любопытства. Там читалось только раздражение. Досада. И что-то вроде глухого, неприличного злорадства.

– Ну вот, опять эти жулики что-то устроили, – донеслось до меня сквозь приоткрытое окно машины, притормозившей рядом.

Мужчина в полосатой тельняшке, красный от солнца, властно тянул за руку скучающего подростка.

– Цены ломят несусветные, а теперь и покататься нельзя. Весь отдых испортили.

– А может, им так и надо, – флегматично, не отрываясь от намазывания крема на свои красные, обгоревшие плечи, ответила ему жена. – Развелось их тут, как тараканов. Весь вид набережной портят. Только и делают, что носятся, народ пугают.

Вот он, народный вердикт, вынесенный в упрощенном суде курортного быта. Самокат в сознании обывателя перестал быть средством передвижения. Он трансформировался в символ. Символ наглого, алчного, бездушного бизнеса, который влез в их личное пространство отдыха, отгородил лучшие куски общественной земли, взвинтил цены до небес и теперь еще создает дополнительные неудобства. И когда этот символ начинают жечь, в глубине души у многих, очень многих, шевелится темное, смутное, никогда не высказываемое вслух чувство: «Так им и надо». Это не поддержка поджигателя. Это фоновый шум общественного недовольства. Почва, на которой могло вырасти что-то более целенаправленное и страшное.

Но мой поджигатель, судя по описанию Камова и ночной сцене, которую я мысленно достраивала по его словам, был не народным мстителем. Его ненависть не была размытой. Она, должно быть, была сфокусирована, как луч лазера. И моя первая задача сегодня заключалась не в поиске имени, а в поиске точки, в которую был направлен его луч. Понимания мотива.

Я припарковалась в пятистах метрах от первого места, указанного в полицейском протоколе, там, где начиналась платная стоянка для туристов. Дальше – только пешком. Из семи мест, отмеченных в протоколах, я выбрала три. Этого достаточно, чтобы считать почерк. Первое – начало серии, точка отсчета, там всегда больше всего следов и эмоций. Второе – технически оснащенное, чтобы понять, как он обходит камеры. Третье – окраина, почти пустырь, там проступает истинное лицо, без необходимости прятаться. Остальные четыре – вариации, тираж. Мне нужен оригинал.

Я вышла из машины, поправила пиджак, сдвинула очки на переносицу и быстрым, уверенным шагом пошла в сторону моря, встраиваясь в пестрый поток. Мой льняной пиджак развевался на бризе, и я ловила на себе короткие завистливые взгляды девушек в дешевых ярких сарафанах. Легенда работала безупречно. Обеспеченная, слегка скучающая женщина на дневной прогулке. Самая безопасная и невинная маска в мире. Никто не обратил бы внимания на то, что я буду долго стоять и смотреть на стену или разговаривать с уборщиком. Для них я была просто частью пейзажа.

Первое место, которое мне нужно было осмотреть, находилось у самого центрального причала для прогулочных катеров. Павильон «Стримлайн» стоял здесь на самом виду, на пересечении самых людных потоков. Здесь всегда было шумно, здесь постоянно фотографировались, здесь назначали встречи. И именно здесь, согласно полицейской схеме, ровно неделю назад был сожжен первый самокат – с которого, судя по всему, и началась вся эта история.

Я остановилась метрах в десяти от павильона, сделала вид, что любуюсь на белые яхты, качающиеся на нежно-бирюзовой воде, и включила внутренний сканер. Сначала нужно было обратить внимание на систему наблюдения. Камеры. Их было три. Первая – маленькая, купольная, на самом углу павильона, направленная вдоль его фасада. Вторая – более массивная, на фонарном столбе через дорогу, ее объектив был повернут так, чтобы охватывать подходы к павильону и кассам причала. Третья – на стене здания морского вокзала, била в противоположную сторону, на входную группу и причал. Я мысленно нарисовала сектора их обзора. Все они были нацелены на людей, на движение, на точки потенциального конфликта или заработка. Пространство непосредственно за павильоном, в тесном углу между его задней стенкой и глухой бетонной стеной какого-то служебного помещения, оказывалось в мертвой зоне. Небольшой треугольник тени, куда не попадал ни один объектив.

Согласно фотографии из архива Камова, именно в этом треугольнике и осталось черное маслянистое пятно гари, очертаниями напоминающее распластанную птицу. Значит, поджигатель не прятался в кустах, не подкрадывался тайно из темного переулка. Он стоял в двух шагах от оживленной пешеходной дорожки, но в кармане слепоты, который создали сами проектировщики. Он знал, куда смотрят камеры. Знал наверняка. Либо заранее тщательно изучил, либо работал здесь и знал по опыту. Первый важный штрих: знание.

Я неспешно подошла к самому месту. Пятно было уже почти замыто, но его контур все еще угадывался – темный, жирный, с характерными разводами. Кто-то пытался оттереть его хлоркой или другим едким составом, отчего бетонная плитка вокруг посветлела неровными белесыми пятнами, только подчеркивая уродливые очертания бывшего кострища. Я присела на корточки, делая вид, что поправляю ремешок на шлепанце. В памяти отпечаталось: разводы гари, форма пятна, направление потеков. Потом перенесу в блокнот.

– Красиво горело, да?

Голос раздался у меня за спиной. Низкий, хриплый, простуженный утренним воздухом. Я обернулась, не вставая. Позади меня стоял мужчина лет шестидесяти, в поношенной серой рабочей робе с выцветшим логотипом коммунальной службы, с метлой в натруженных, узловатых руках. Лицо обветренное, в глубоких, как трещины на высохшей глине, морщинах, но глаза – ясные, усталые и всевидящие. Уборщик. Человек, который каждое утро приходит сюда, чтобы стереть следы ночной жизни курорта.

– Страшно было? – спросила я, поднимаясь и снимая очки.

Без них мое лицо становилось менее защищенным, более открытым. Так проще расположить к себе такого человека.

– Мне-то? – Он фыркнул, делая вид, что усердно подметает уже и без того чистую плитку. – Я в пять утра прихожу. От всего тут уже только пепел да чернота на плитке. Как в крематории работаю, честное слово. Только гарь не от трупов, а от этого пластика ихнего. Все в копоти.