Пустая ловушка - Макдональд Джон Данн (лучшие бесплатные книги .TXT, .FB2) 📗
Подзаголовок гласил: «Неподалеку от горного района найдена ее машина». Далее следовал текст:
«Мэри Олан, двадцатишестилетняя племянница мистера и миссис Уиллис Прайор, жителей этого города, и наследница состояния Рольфа Олана, начиная с позднего вечера субботы числится пропавшей. Сегодня полиция заявила, что никаких ее следов пока не обнаружено. Но вчера около заброшенной фермы к югу от горного района была найдена черная машина с откидным верхом последней модели, принадлежавшая этой женщине. В окрестных районах организованы поиски.
Мисс Олан покинула дом Прайоров в субботу, в полдень, одна. Она позавтракала в клубе «Лоукаст Ридж» и в течение дня играла в гольф с мисс Нил Беттигер. Мисс Олан захватила с собой другую одежду, переодевшись, встретилась там же с друзьями, чтобы пообедать и потанцевать. Покинула она клуб после полуночи, заявив о намерении вернуться домой. Сообщается, что при этом мисс Олан ни в коей мере не казалась взволнованной или расстроенной.
Полиция не исключает возможности похищения, поэтому в настоящее время дом Прайоров находится под пристальным наблюдением. Никаких свидетельств преступления в автомобиле мисс Олан не обнаружено. В последний раз ее видели в белой юбке, темно-серой блузке без рукавов и темно-серых туфлях на высоких каблуках. Ее рост — пять футов четыре дюйма, она брюнетка и весит приблизительно сто двадцать фунтов. Глаза серые.
Мисс Олан — внучка Томаса Берка Олана, который основал «Уоррен ситизенз бэнк энд траст компани», а также «Олан, Тул энд Дай», ныне — «Федерейтед Тул компани, инк.».
Мисс Олан родилась в этом городе в доме Оланов на Проспект-стрит, где теперь находится штаб-квартира исторического общества «Сердце Америки», которому эта собственность была предоставлена в соответствии с завещанием мистера Рольфа Олана. Мисс Олан получила образование в частных школах здесь и за границей, последние четыре года проживает в Уоррене».
Это было типичное для данной газеты освещение событий по принципу «как бы чего не вышло». Никакого упоминания об убийстве, произошедшем в этой семье, о неудачном замужестве Мэри и аннулировании ее брака. Ни намека на неизлечимую болезнь ее матери. Мэри даже отправили из клуба домой в более подобающий час. Меня порадовало, что полиция не пожелала обнародовать имена тех, кто составил ей компанию за обедом. Иначе у меня уже околачивалась бы парочка репортеров.
Я знал, где находится этот горный район — примерно в пятнадцати милях от города. Мэри однажды возила меня туда, на ферму Прайоров, чтобы показать коня, который вращал глазами, отводил назад уши и пытался закусить моей рукой. Она сказала, что он «раззадорился». Я смотрел из безопасного места, как Джон Фидд оседлал коня, а Мэри вывела его и пустилась вскачь. Когда она прискакала обратно, он был в мыле. Фидд взял его под уздцы и стал водить по кругу. Потом Мэри поводила меня по ферме, и мы отправились обратно в город. От нее слегка попахивало лошадью.
Газета поместила фотографию Мэри. Она вызвала у меня грусть. Снимок был сделан несколько лет назад, до того, как жизнь придала ее глазам насмешливое и жесткое выражение. Она выглядела очень молодой и искренней.
Моя секретарша пришла в четверть девятого. Антония Макрей — тонкий, лакомый кусочек и, что приятно, смышленая. Она украшает кабинет и неплохо справляется с делами. Итальянец и шотландка соединились, чтобы создать интригующую женщину. От матери ей достались цвет кожи и призывно округлые формы, которые обещали исполненные ленивой неги воскресенья в постели. Но от отца она унаследовала холодный, полный житейской мудрости взгляд на вещи, уйму скептицизма и мозги, которые щелкают, словно машина IBM.
В тот день она явилась в синем джемпере и белой блузке. В сочетании с ее волосами цвета воронова крыла и белыми-пребелыми зубами получилось эффектно. Неприталенный джемпер так прекрасно подходил к ее фигуре, что, не будь у меня на уме Мэри, это отвлекало бы.
Если сидишь в одном кабинете с хорошенькой, желанной, да еще и толковой девушкой, это создает особого рода отношения. Когда работы невпроворот, забываешь про все, кроме ее расторопности и преданности. Но во время затишья осознаются другие вещи. Например, когда она садилась на корточки и искала что-нибудь в нижнем ящике архивного шкафа, я вдруг обнаруживал, что глазею на то, как изгиб ее талии переходит в крутизну пышных бедер. Или разглядываю ее грудь под глянцем строгой блузки, если она приближалась ко мне на расстояние каких-то шести дюймов. Либо я, как дурак, верчу головой, пытаясь найти выгодную позицию, с которой можно хоть чуть-чуть заглянуть ей под платье.
Тони Макрей вполне осознавала этот мой оценивающий, восхищенный интерес. Это побуждало ее довольно быстро изменять некоторые позы и часто заливаться нежнейшим румянцем. На второй неделе ее пребывания в моем кабинете я попытался сделать заход, который был отражен с недвусмысленной твердостью, но без всякого гнева. Тони просто внесла ясность для протокола. Девушка иного склада в тех же самых обстоятельствах, осознавая достоинства своей фигуры и интерес к ней начальства, могла бы попозировать, показать товар лицом. Но только не Тони. Она хоть и не носила платья до пят, но одевалась и держала себя так, чтобы свести к минимуму напряжение в кабинете.
— Доброе утро, — сказала Тони, положив сумочку в ящик своего стола.
— Доброе утро. Я читаю про Мэри.
— Вы были среди тех друзей, с которыми она обедала, не так ли? Я слышала, как в пятницу вы говорили об этом с мистером Рэймондом.
— Да, я был там.
— Странно все это, — задумчиво изрекла она, наморщив лоб, потом откинулась назад в своем маленьким секретарском кресле и переплела пальцы на шее, выставив вперед локотки.
Я, должно быть, неприлично уставился на перед ее джемпера, потому что Тони неожиданно слишком поспешно опустила руки, выпрямилась и буквально одним натренированным движением мышц извлекла из недр письменного стола пишущую машинку.
Завод между тем заполнялся. Мне было слышно удаленное «цзинь-цзинь-цзинь» табельных часов IBM, пока входили друг за другом рабочие и служащие. Вот запустили несколько станков, а когда пробило девять, почувствовал, как цех окончательно ожил на весь долгий понедельник — похмельный день, прогульный день.
Первым нашим посетителем был Гас Круслов. Он зашел вразвалочку и заявил:
— У меня никого нет, чтобы запустить этот фрезерный станок.
— Значит, придется забрать Кинга с наладки.
— Он поднимет шум.
— Надавите на него. А позже я подойду к нему и как-нибудь его умаслю.
Следом пришел Рэтчер с одним из своих юных инженеров, который весь уик-энд придумывал одно техническое новшество. Мы разложили чертеж на столе, проверили его, он выглядел безупречно. Юноша сиял.
Затем Тони получила краткий отчет от регистратора и стала снимать с него копию, а я спустился в цех с инженерами.
Денек выдался тот еще — сплошная суматоха. А около одиннадцати в мой кабинет пришел Додд Рэймонд.
Тони разглядела его, когда он еще шел по цеху, и предупредила меня. Додд вошел, закрылся от шума и выразительно взглянул на нее. Я велел Тони сходить за списком инструментов. Это был условный знак — сходить попудрить носик.
Додд приладил свою ляжку на угол моего письменного стола, щелкнул моей лампой, включив ее и выключив.
— Они до сих пор ни черта не знают, — сообщил он. — Я только что разговаривал с Суттоном.
— А кто такой Суттон?
— Начальник полиции. Пока недостаточно оснований, чтобы подключить ФБР, но они наготове. — Додд взглянул на меня. — Клинт, как вы думаете, могла она сделать все это ради хохмы? Ну, чтобы пощекотать нервы. Для смеха?
— Мне это представляется не очень правдоподобным.
— Полиция будет копать дальше, Клинт. Конечно, меня это совершенно не касается, но скажите, вы были... были с ней близки?
Я посмотрел ему в глаза. Никогда прежде не замечал, какие у него бледные глаза. Потом улыбнулся:
